Шоколад

Текст: А. Меньшой
Фото: автора
Публикуется по журналу «30 дней», № 5 за 1925 год. МИРА коллекция

***

Я приступаю к разоблачению шоколада. Шоколад, как и все «буржуазное», таит в себе обман. Шоколад — одна только видимость, без всякой сущности.
 

Из липкой жижицы

На фабрике имени Конкордии Самойловой приготовляется шоколад в подвале, глубоко под землей. Во время наводнения в Ленинграде подвал был затоплен весь, целиком, — масса шоколада погибло.

А приготовляется шоколад так:

В машину, называемую «мулен», — по-французски — мельница, — машина — в роде ручной кофейной мельнички, — такая же, в общем, конструкция, только гораздо больше, — в машину сверху, в воронку и зияющую жестяную пасть насыпают (технический термин, «засыпают») какао-бобы, — а из машины, снизу, из воронки, из зияющей жестяной пасти льется грязная, липкая, гнусная на вид темно-бурая жижица.

Мастер шоколадный посоветовал мне жижицу попробовать и показал, как под струйку, из воронки стекающую, палец подставить, к пальцу прилипнет жижица, потом палец облизать. Жижица тепловатая и склизкая, как лягушка. А вкус — касторка. В горле першит от горечи этой.

Вот это и есть шоколад! Это настоящий шоколад. А то, что вам преподносят под видом шоколада, — это не настоящий шоколад, это препарированный, испорченный шоколад, — шоколад, в котором ничего уже шоколадного нет.

Под видом шоколада преподносят вам — сахар, глазурь, лак, чепуху, буржуазный обман, — одни покровы, одну внешность, без всякой, повторяю, внутренней сущности. Вот!
 

Конфетный мастер

То же самое — конфеты... Я не стану описывать, как делаются конфеты, — это «неэстетично», — крайне, крайне неэстетично.

На шоколадно-конфетной фабрике труд человеческий тратится не столько на приготовление, на обработку нужных для организма сахаристых веществ, сколько на облечение веществ этих обманной мишурой.

Чтобы вам это было яснее, вот вам (вкратце) объяснения конфетного мастера.

Конфетный мастер — немолодой уже, поживший, серьезный, вдумчивый, умный человек.

Сын рабочего. Рос в нищете. Голодное детство. С 11 лет на фабрике. Сам научился читать, писать и думать. Подмастерье. Солдат. Снова подмастерье. Мастер. Странствовал по России, наблюдал людей и жизнь. Мудрости набирался. Снова мастер.

Социал-демократ. Арест. Ссылка.

Снова рабочий, подмастерье, мастер. Чтение книг, — ночи напролет. В революции — в обоих революциях — активный участник. Красногвардеец... «На своих руках всю национализацию вынес»... На фронтах. Дважды контужен, ранен в шею.

Заведующий двумя фабриками, директор, — красный, конечно, хотя любому спецу двести очков вперед даст. Воротила в тресте.

И — обратно на производство, — снова конфетный мастер. С гордостью носит кличку: «старый питерский пролетарий». Кличка эта не даром, не зря дается.

«Старый питерский пролетарий!»— ответственная кличка, ее выстрадать надо.

Теперь он составляет рецепты конфет?

Нет, не конфет. Конфеты — известно: сироп, сахар или сахарин... Рецепты красок. Он — красильщик. Он не производит сахаристых веществ для вашего организма, нет, — он производит яркие, крикливые, громкие, вопиющие цвета — и вопиющие запахи для вашего... для вашего, извините, ослепления.

Вы, извините, набиты туго сверху донизу буржуазными предрассудками — и вам нравится яркость, пестрота, — вас можно на эту удочку поймать: на удочку яркости и пестроты; вы легко, нежно и безболезненно поддаетесь на этот обман... Мы еще далеко не изжили всех буржуазных предрассудков, — далеко, далеко!

Приходится государственной нашей промышленности идти навстречу массовому спросу.

Приходится пожилому, серьезному рабочему, с подпольным стажем, красить конфеты и придавать им заманчивый запас...

Сам он, конечно, конфет не ест.

Из всех мастерских шоколадно-конфетно-бисквитной фабрики больше всего понравилась мне заверточная.
 

В заверточной

Это — большая, в два света, вся залитая солнцем, белая светлая комната, и за длинными столами на длинных скамьях — женщины.

Девочки, с наивно-насмешливыми, дерзко-комсомольскими, испытывающе-вопросительными глазами, — что, мол, вам нужно, зачем сюда явились?

Женщины средних лет — молчаливые, озабоченные женщины. И старухи — ласковые, глаза у них туманом чуть-чуть подернуты и добрые.

Работа в заверточной мастерской — мерная, ровная, гармоничная, симфоническая, точная, чеканная, — каждое движение каждой руки, каждого пальца, каждого сустава — четкое и нужное, ни одного лишнего движения.

В нужности — красота.

Работа в заверточной — красивая. И шелест навощенных бумажек-ровный, мерный музыкальный: зм... зм... зм... зм...

Так, вероятно, шелестит песок в пустыне в безветренный знойный полдень: зм... зм... зм...

И под ровный этот шелест возникают миражи.

Но здесь шелест — ровный и трезвый, целесообразный шелест.

Его можно записать, — нотами записать.

В других мастерских нет фабричности в работе женской, нет коллективности, нет этого ритма коллективности.

Вместо фабричности — домашность, кухонность. Горшки, кастрюли, мокание, жижи всякие, сиропы, приторно-пахнущие, — нет, это не то, совсем не то...

Шоколадно-конфетная фабрика Конкордии Самойловой принадлежала прежде

Жоржу Борману. О Жорже Бормане вот что рассказывает старая работница.
 

«Егор Николаевич»

Это был капиталист, эксплоататор старинного московского типа — патриархальный эксплоататор, купец доброго старого времени — носил поддевку и сапоги бутылками.

Звали его Егор Николаевич, а фамилия — Берман: еврей из кантонистов, старый николаевский солдат, верный сын православной церкви и верный царский слуга. Он с трудом мог подписывать свою фамилию, но страсть как любил науку и искусство. В вестибюле фабрики устроил он целые Афины, — бюсты, статуи, статуэтки, — на фабрику входишь, как в древний храм. И по сей день еще стоят: Афина-Паллада-Минерва, Аполлон, Сократ, Коперник, Пушкин, Гете, Аристотель, Зевс, генерал какой-то, Лавуазье, — замоскворецко-купецкое смешение. Не поймешь, что к чему.

Егор Николаевич Берман торговал сластями с лотка, на рынке.

На Сенном, что-ли, или на Александровском, конфетки самодельные продавал по грошу за пяток, — и разжился.

Разбогатев, переименовался из Егора Бермана в Жоржа Бормана: более это конфеточно, более легкомысленно, более игриво и, притом, (что особенно важно) загранично звучит...

Был Егорушка самодур и кулак. Фабрикой заправлял сам! На работниц прикрикивал сам!

Впрочем, не на всех он покрикивал, некоторых, избранных, жаловал.

Вероятно, и они его, со своей стороны, тоже жаловали, — нельзя, ведь, без взаимности. Назывались такие работницы «родственницами», и старый греховодник Егорушка при всех целовал их в щечки — и подарки подносил. А на других, которые, значит, не «родственницы», — рычал, что дикий зверь.

С норовом был человек. Любил, чтобы дрожали перед ним.

Однажды поймал он работницу: набрала она в подол, — полный подол, — клюквы — хотела домой утащить, да прямо на Жоржа и напоролась.

— Ты куда? Зачем? Красть? Говори, куда клюкву несла?

— Домой... Виновата...

— А зачем домой?

Работница молчит.

— Говори: зачем? — грозно лезет на нее с кулаками.

Работница прерывающимся голосом, сквозь слезы:

— Е... е… есть!..

— А! Есть!!! Ну, так съешь! Сейчас же! При мне!..

Вся фабрика сбежалась смотреть на экзекуцию. И, ведь, съела! Фунтов десять клюквы.

Весь день, не переставая, ела, — под конец уже совсем в бессознательном состоянии, а он все подле нее стоит и понукает:

— Ешь!. Ешь!..

Заболела? Конечно, заболела. А потом рассчитали.

Другой раз заметил он: работница молодая, девочка, конфетку крадет. Уже в рот положила, — вот-вот съест. Он к ней подскочил — откуда у старого прыть! — да своими пальцами у нее изо рта конфетку выхватил, не успела съесть. Выхватил, обтер ладонью — и обратно в конфетную кучу.

— Смотри у меня!

Красочно, а? Уголок старого фабричного быта.

Фабрику основал Егор в обычном, доходном, квартирном доме, — это была поначалу небольшая мастерская, и Егорушка сам не предполагал, что она разрастется в большую всероссийскую фабрику.

В этом обычном доходном доме осталась фабрика и поныне.

Фабрика в обычном доме — необычно.

Дом не приспособлен для фабрики.

Расти фабрике в неприспособленном доме трудно было. Приходилось снижаться, углубляться в подвал, ютиться на чердаке, — пристраивались клетушечки, клетушечки, клетушечки — с узенькими, кривенькими лесенками.

И, наконец, стала похожа шоколадно-конфетная фабрика на корабль. Да, на корабль!

Каюточки и лесенки, — путанные переходы, коридоры, дворцы, — по лесенке спускаешься вниз, потом поднимаешься наверх, и опять вниз, ниже, ниже...

Егор Николаевич умер от революции.

Как перешла фабрика в советские руки, расширилась она, разрослась, машинами новыми обзавелась, новое производство завела, механизировалась, новые рынки завоевала, сбыт расширила, качество продукции улучшила... Сейчас на фабрике — 756 рабочих (из них 462 женщины).

Шоколадно-конфетная фабрика имени Самойловой, как и всякая советская фабрика, густо насыщена наукой и политикой.
 

«Шоколадный» университет

Одно из величайших достижений советской власти заключается в том, что фабрика перестала быть только фабрикой, а стала народным университетом, школой, академией — и сознательной, действенной политической организацией. Прежде фабрика и подневольный, постылый труд фабричный пришибали, забивали, человека; сейчас —фабрика подымает...

И на Самойловской фабрике, как и везде, учеба идет рьяная, пылкая, нетерпеливая; — ах, поскорее бы, поскорее, еще, еще!

В глубине сада особняк Алексея Александровича. Прекрасный особняк.

В этом особняке была найдена богатейшая коллекция порнографических картинок и приборов для утонченнейшего, изысканнейшего, наиаристократичнейшего, изощреннейшего разврата.

Особняк выветрили, продезинфецировали, великокняжеский дух вытравили и устроили —ну, конечно, Вуз, а что что же еще? Географический институт!

На дверях интимной, внутренней, потаенной, комнаты, где прежде оргии совершались, —на массивных дубовых дверях надпись появилась: скромная, синим карандашом на четвертушке, из тетрадки вырванной, — «Коллектив РКП(б)».

И запахло в великокняжеских хоромах овчиной, учебой, безудержной молодостью, — наполнились комнаты, привыкшие к приглушенному шёпоту, откровенным, во все горло, во всю силу молодых восемнадцатилетних легких добрым и здоровым криком.