К Новому быту. Письмо из Москвы

Текст: Ф. Викторов
Фото: (?)
Публикуется по журналу «Красная панорама», № 9 за 1928 год. МИРА коллекция

***

Есть в Москве Бауманский район. Кривые его улички и узкие переулки и внезапно широкие, как слобода, проезды делают его больше похожим на какую-нибудь Жиздру, город небольшой, а то еще, быть может, на Нерехту или Белебей.

Тем не менее пышной, румяной и большой Москве Бауманский район приходится вроде яслей: здесь жила революция, когда она была еще маленькая, когда она, как говорится, ходила под пол.

Мы проезжали здесь на широких грузчицких ломовых санях. Возчик, кружа нас по переулкам, по невиданным и неслыханным горбатым улицам, на которых ютятся подслеповатые и покосившиеся древние деревянные домики, а при домиках старинные дворы степной величины, и видя удивление, с которым мы оглядываем этот необычайный квартал, сказал:

— Озираетесь?..

— Озираемся...

— То-то. А тут, между прочим.. тово... бывшего Баумына убили, ливольцинера. Вот, может, видели на Немецкой улице доска прибита — мол, здесь в 1905 году черной сотней товарища Баумына убило. Даже вся улица нынче Баумынской зовется. А была Немецкая. Как же, как же...

— Этот дом и доску я знаю.

— А еще неподале-ку, где Баумына убило, там. Пушкин родился, — может слыхали?

— И про Пушкина слыхал.

— Вы не смотрите, что сторона глухая. Зато считается рабочий район.

Ломовой извозчик, дававший эти объяснения, был обыкновенный ломовой извозчик, — существо в высшей степени благодарное для художников или карикатуристов: вся его фигура сложена из прямых и не гнущихся линий, брезентовый халат, напяленный поверх старого овчинного тулупа, топорщится так, как будто его надели на деревянный ящик, а не на живого человека; внизу, под ящиком, где у людей ноги, там неуклюжие валенки, похожие на две дымовых трубы, а над ящиком, где голове место, на голову наброшен и на спину свисает сложенный башлыком грязный мешок, — вот и вся фигура... Ничего особенного, — таких здесь фигур много.

Были зябкие сумерки. Уже утомительно стало сидеть на этих неудобных санях, и вдруг слова грузчика, который узнал и загордился оттого, что Бауман и Пушкин приходятся ему соседями и земляками, наполнились громадным символическим смыслом. Вдруг почувствовалось, что вся громадная страна закачалась и заходила между гением и революцией.

Мы везли обед в общежитие строительных рабочих. Обед самый обыкновенный: как говорится, — борщ да каша. Мы и везли борщ, кашу и баранину. Везли из общественной столовой Бауманского кооператива в дом на Немецкой улице, населенный строительными рабочими, — т.е. мужиками, которые прямо из деревни, из душных и нелепых изб пришли в город складывать большие каменные дома. Их тут живет несколько сот человек, и мы везли им обед. Ужасно простое дело, но в нем каждый шаг — новый шаг, революционный шаг. Где оно, время, когда строительных рабочих сколачивал в артели подрядчик Сила Силыч? Когда начинался сезон и крестьяне лавой текли из деревень, их подлавливали подрядчики и раньше всех «делов» угощали обедом. Изголодавшиеся, давно не видевшие горячей пищи в деревне, люди набрасывались на жирную кашу и объедались ею до заворота кишек.

Уж это считалось — угостил хозяин! Во, как кормит! Не жалеет! Прямо до смерти люди наедаются! Чего больше? К такому хозяину и итти... Сейчас это отменено. Сейчас не только профессиональный союз, но и прокуратура зорко следит за судьбой и бытом сезонного рабочего. Нет Силы Силыча. Есть профессиональный союз, есть кооперация, есть общежитие, есть биржа труда, есть общественное питание.

Обед, который мы везли, состоит из двух блюд и стоит 38 копеек. Столовая отпускает 2½-3 тысячи таких обедов в день. То, что должны были бы делать 2½-3 тысячи хозяек, делает несколько рабочих при машинах. В машины всыпают мешками картофель, грязный, немытый, с шелухой, а он оттуда выкатывается чистенькими белыми яблоками; то же со свеклой, морковью и проч. Гигантская мясорубка размалывает пуды мяса в удобоваримую кашу. Хлеб нарезается на тонкие визитные карточки остроотточенными ножами. Все приводится в действие электрической энергией, — здесь минимум человеческих прикосновений и возни.

Но это все не важно, — рестораны и столовые существовали всегда. Новостью является термос. В термосы-баки наливается или насыпается пища, — примерно, 50 порций в бак. Дородный повар-шеф, похожий в своем белом халате на важного хирурга, командует:

— Подать термос!..

Подают.

— Налить супу.

Громадным черпаком рабочий в белом халате, — младший хирург, — достает из громадного котла густую жидкость.

Тогда шефу благоговейно подносят несколько ведер и большую ложку. Он черпает из одного ведра свекольный сок:

— Этим подкрасим.

Из другого бака он загребает топленое масло с томатом.

— Сейчас заиграет, — говорит он, и серая жидкость супа вдруг начинает играть веселыми глазками жиров.

— А теперь подзаправим сметанкой.

Когда все готово, крышки баков герметически закупориваются, баки взваливаются на сани, и — ай-да, пошел, — на фабрику, на завод, в трамвайный парк, в рабочее общежитие.

— Бывает, нам часов через шесть возвращают посуду, а в ней еще остатки горячие, так что в рот не возьмешь.

В столовой общежития строителей какой-то шутник задумал «разыграть» сырую деревенскую тетку, пришедшую с мужем.

— А ну, потрогай, тетка, посуда-то какая горячая!

Тетка приложила руку к баку и воскликнула:

— Очумел ты, нечистая сила!? Ен же-ж холодный! Рази-ж из его можно чего кушать?..

Тогда отвинтили верхнюю крышку и из бака ударил густой пар, сразу разнесший вкусный запах борща.

Тетка была озадачена.

— А у вас на деревне много таких есть? — продолжал веселиться шутник.

Но бабе было не до шуток. Она никак не могла понять, как и почему сосуд, снаружи холодный, как лед, содержит такую горячую пищу и пища не простывает.

Кому еще эта диковинная штука несет такое раскрепощение, как женщине, кого еще она может так волновать?

— Термус у нас называется, — пояснил шутник. Тетка вышла из себя.

— Сам ты стервус, — огрызнулась она.

Шутки были ей не по сердцу, — уж больно дело серьезное. Бауманская столовая это — пока только кухня-мастерская. Во время Октябрьских торжеств в Москве была заложена кухня-фабрика, рассчитанная на 12000 обедов в день.

Такие фабрики-кухни уже есть в Иваново-Вознесенске и в Нижнем Новгороде.