«Победитель». Александр Грин

І

— Наконец-то фортуна пересекает нашу дорогу, сказал Геннисон, закрывая дверь и вешая промокшее от дождя пальто. — ну, Джен. — отвратительная погода, но в сердце моем погода хорошая. Я опоздал немного потому, что встретил профессора Стерса. Он сообщил потрясающие новости.

Говоря, Геннисон ходил по комнате, рассеянно взглядывая на накрытый стол и потирая озябшие руки характерным, голодным жестом человека, которому не везет и который привык предпочитать надежды — обеду; он торопился сообщить, что сказал Стерс.

Джен, молодая женщина с требовательным, нервным выражением сурово горящих глаз, нехотя улыбнулась.

— Ох, я боюсь всего потрясающего, — сказала она, приступая, было, к еде, но, видя, что муж взволнован, — встала и подошла к нему, положив на его плечо руку: — Не сердись. Я только хочу сказать, что когда ты приносишь «потрясающие» новости, — у нас, на другой день, обыкновенно, не бывает денег.

— На этот раз, кажется, будут, — возразил Геннисон. — Дело идет, как раз, о посещении мастерской Стерсом и еще тремя лицами, составляющими в жюри конкурса большинство голосов. Ну-с, кажется, — даже наверное, что премию дадут мне. Само собой, секреты этого дела, — вещь относительная; мою манеру так же легко узнать, как Пунка, Стаорти, Бельграва и других, поэтому Стерс сказал: — «Мой милый, это ведь ваша фигура «Женщины, возводящей ребенка вверх по крутой тропе, с книгой в руках».— Конечно, я отрицал, а он докончил, ничего не выпытав от меня: —  «Итак, говоря условно, что ваша — эта статуя имеет все шансы. Нам, — заметь, он сказал «нам», значит, был о том разговор,— нам она более других по душе. Держите в секрете. Я сообщаю вам это потому, что люблю вас и возлагаю на вас большие надежды. Поправляйте свои дела».

— Разумеется, тебя нетрудно узнать, — сказала Джен: — но, ах как трудно, изнемогая. верить, что в конце пути будет, наконец, отдых. Что еще сказал Стерс?

— Что еще он сказал, — я забыл. Я помню только вот это и шел домой в полусознательном состоянии. Джен, я видел эти три тысячи среди небывалого радужного пейзажа. Да, это так и будет, конечно. Есть слух, что хороша, также, робота Пунка, но моя лучше. У Гизера больше рисунка, чем анатомии. Но отчего Стерс ничего не сказал о Ледане?

— Ледан уже представит свою работу?

— Верно-нет, иначе Стерс должен был говорить о нем. Ледан никогда особенно не торопится. Однако, на-днях он говорил мне, что опаздывать не имеет права, так как шесть его детей, мал-мала меньше, тоже, вероятно, ждут премию. Что ты думаешь?

— Я подумала. — задумавшись, произнесла Джен.— что, пока мы не знаем, как справился с задачей Ледан, рано нам говорить о торжестве.

— Милая Джен, Ледан талантливее меня, но есть две причины, почему он не получит премии. Первая: его не любят за крайнее самомнение. Во-вторых — стиль его не в фаворе у людей положительных. Я, ведь, все знаю. Одним словом, Стерс еще сказал, что моя «Женщина» — удачнейший символ науки, ведущей младенца — Человечество — к горной вершине Знания.

— Да... Так почему он не говорил о Ледане?

— Кто?

— Стерс.

— Не любит его: просто — не любит. С этим ничего не поделаешь. Так можно, лишь, объяснить.

Напряженный разговор этот был о конкурсе, объявленном архитектурной комиссией, строящей университете в Лиесе. Главный портал здания было решено украсить бронзовой статуей и за лучшую представленную работу город обещал три тысячи фунтов.

Геннисон съел обед, продолжая толковать с Джен о том, что они сделают, получив деньги. За шесть месяцев работы Геннисона для конкурса, эти разговоры еще никогда не были так реальны и ярки, как теперь. В течение десяти минут Джен побывала в лучших магазинах, накупила массу вещей, переехала из комнаты в квартиру, а Геннисон, между супом и котлетой, съездил в Европу, отдохнул от унижений и нищеты, задумал новые работы, после которых придут слава и обеспеченность.

Когда возбуждение улеглось и разговор принял нестоль блестящий характер, — скульптор утомленно огляделся. Это была все та же тесная комната, с грошевой мебелью, с тенью нищеты по углам. Надо было ждать, ждать...

Против воли, Геннисона беспокоила мысль, в которой он не мог признаться даже себе. Он взглянул на часы, — было почти семь, — и встал.

— Джен, я схожу. Ты понимаешь, — это не беспокойство, не зависть, — нет; я совершенно уверен в благополучном исходе дела, но… но я посмотрю, все-тики, нет ли там модели Ледана. Меня интересует это бескорыстно. Всегда хорошо знать все, особенно в важных случаях.

Джен подняла пристальный взгляд. Та же мысль тревожила и ее, но так же, как Геннисон, она ее скрыла и выдала, поспешно сказав:

— Конечно, мой друг. Странно было бы, если бы ты не интересовался искусством. Скоро вернешься?

— Очень скоро, — сказал Геннисон, надевая пальто и беря шляпу. — Итак, недели две, не больше, — осталось нам ждать. Да.

— Да, так — ответила Джен не очень уверено, хотя с веселой улыбкой и, поправив мужу выбившиеся из под шляпы волосы, прибавила: — Иди-же. Я сяду шить.
 

ІІ

Студия, отведенная делам конкурса, находилась в здании Школы Живописи и Ваяния, и в этот час вечера там не было уже никого, кроме сторожа Нурса, давно и хорошо знавшего Геннисона. Войдя. Геннисон сказал:

— Нурс, откройте, пожалуйста, северную угловую, я хочу еще раз взглянуть на свою работу и, может быть, подправить кой-что. Ну, как-много ли доставлено сегодня моделей?

— Всего, кажется, четырнадцать. — Нурс стал глядеть на пол. — Понимаете, какая история. всего час назад получено распоряжение не пускать никого, так как завтра соберется жюри и, вы понимаете, желают, чтобы все было в порядке.

— Конечно, конечно, — подхватил Геннисон. — но, право, у меня душа не на месте и не спокойно мне, пока не посмотрю еще раз на свое. Вы меня поймите по-человечески.

Я никому не скажу, вы тоже не скажете ни одной душе, таким образом это дело пройдет безвредно. И... вот она,— покажите-ка ей место в кассе «Грилль-Рума».

Он вытащил золотую монету, — последнюю, — все, что было у него, — и положил в нерешительную ладонь Нурса, сжав сторожу пальцы горячей рукой.

— Ну, да, —сказал Нурс, — я это очень все хорошо понимаю... Если, конечно... Что делать, — идем.

Нурс привел Геннисона к темнице надежд, открыл дверь, электричество, сам стал на пороге, скептически окинув взглядом холодное, высокое помещение, где на возвышениях, покрытых зеленым сукном, виднелись неподвижные существа из воска и глины, полные той странной, преображенной жизненности, какая отличает скульптуру. Два человека разно смотрели на это. Нурс видел кукол, в то время, как боль и душевное смятение вновь ожили в Геннисоне. Он заметил свою модель в ряду чужих, отточенных напряжений и стал искать глазами Ледана.

Нурс вышел.

Геннисон прошел несколько шагов и остановился перед белой, небольшой статуей, вышиной не более трех фут. Модель Ледана, которого он сразу узнал по чудесной легкости и простоте линий, высеченная из мрамора, стояла меж Пунком и жалким мышлением честного, трудолюбивого Пройса, давшего тупую Юнону с щитом и гербом города. Ледан тоже не изумил выдумкой. Всего-на-всего — задумчивая фигура молодой жещины, в небрежно спадающем покрывале, слегка склоняясь, чертила на песке концом ветки геометрическую фигуру.

Сдвинутые брови на правильном, по-женски сильном лице отражали холодную, непоколебимую уверенность, а нетерпеливо вытянутый носок стройной ноги, казалось, отбивает такт некоего мысленного расчета, какой она производит.

Геннисон отступил с чувством падения и восторга. — «А! — сказал он, имея, наконец, мужество стать только художником. Да, это искусство. Ведь это все равно, что поймать луч. Как живет. Как дышит и размышляет».

Тогда — медленно, с сумрачным одушевлением раненого, взирающего на свою рану, одновременно взглядом врача и больного, он подошел к той «Женщине с книгой», которую сотворил сам, вручив ей все надежды на избавление.

Он увидел некоторую натянутость ее позы. Он всмотрелся в наивные недочеты, в плохо скрытое старание, которым хотел возместить отсутствие точного художественного видения. Она была относительно хороша, но существенно плоха рядом с Леданом. С мучением и тоской, в свете высшей справедливости, которой не изменял никогда, он признал бесспорное право Ледана делать из мрамора, не ожидая благосклонного кивка Стерса.

За несколько минут Геннисон прожил вторую жизнь, после чего вывод и решение могли принять только одну, свойственную ему, форму. Он взял каминные щипцы и тремя сильными ударами обратил свою модель в глину, — без слез, без дикого смеха, без истерики, — так толково и просто, как уничтожают неудавшееся письмо.

— Эти удары, — сказал он прибежавшему на шум Нурсу; — я нанес сам себе, так как сломал только собственное изделие. Вам придется немного здесь подмести.

— Как?! — закричал Нурс, — эту самую... и это — ваша... Ну, а вам скажу, что она-то мне всех больше понравилась. Что в вы теперь будете делать?

— Что? — повторил Геннисон, — то же, но только лучше, — чтоб оправдать ваше лестное мнение. Без щипцов на это надежда была плоха. Во всяком случае, нелепый, бородатый, обремененный младенцами и талантом Ледан может быть спокоен, так как жюри не остается другого выбора.

***

Александр Грин. Публикуется по журналу «Красная нива», № 13 за 1925 год.

Из собрания МИРА коллекция