«Ежовы рукавицы». Вера Инбер

Ежи бывают большие и маленькие. Они сплошь заросли иголками, и, для того чтобы ухватить их рукой, надо на каждый палец надевать наперсток. Ежи зимой спят, а летом едят змей и запивают их молоком.

Маленькие ежата родятся мягкими и твердеют постепенно, как каштаны.

Спору нет, очень хороши жирафы. Ими можно обметать паутину в самой высокой квартире. Замечательны морские звезды, похожие на окаменевшую манную кашу. Но они не могут сравниться с ежом. Во-первых, все они заграничные и живут в джунглях, за исключением морской звезды, которая хотя по профессии звезда, но по образу жизни — губка. А еж — настоящий родной зверь, совершенно не гордый, живет где угодно под Москвой и нисколько этого не стыдится. Но самое главное, что из ежа делают рукавицы.

Ежовы рукавицы практичны и удобны. Они не рвутся. Они не пачкаются. Потом, например, так: человек ест вишни. Он опускает руку в корзинку и вынимает ее, сплошь утыканную вишнями. Кушайте, пожалуйста! Или так: человеку необходимо отчистить пальто от сохлой грязи, а щетку у него украли. Тогда он надевает рукавицу (ежову) и чистится.

Ежовы рукавицы появились внезапно и внезапно же поразили одно воображение. Это было маленькое восьмилетнее воображение. До трех часов оно усиленно питалось в детском саду, а после трех — голодало дома до самого вечера, когда появлялся старший брат, Костя. В остальное время маленькое голодное воображение, сидя в мозгу своего обладателя, Шурика, бродило по квартире и часто попадало на кухню, где, как известно, очень много всякой пищи.

На кухне говорили главным образом о том, кого следует омолаживать. Почему-то этот вопрос больше всего интересовал и Марфу Степановну, кухарку, и Шурикину тезку, маникюршу Шурочку, которая чистила свеклу в перчатках, и Евграфа Петровича, бывшего полотера. Вследствие ревматизма он вышел в отставку и стряпал для семьи дочери.

Так и в этот день Шурик, приближаясь к кухне, слышит знакомый разговор.

— Омолаживают, — громко говорит Марфа Степановна, грохоча чем-то железным, — а кого омолаживают, неизвестно! Иного не то что омолодить, плюнуть на него жалко! Взять хоть, к примеру, мясника Прокофьева-младшего. Ты телятины спрашиваешь, а он тебя на котлетный фарш сворачивает. Ты у него мозговую кость, а он тебе пустопорожний хрящ. Это что ж такое? Одно спасенье, что стар, помрет скоро. А омолоди его, так он тебе запоет та-акие цены!..

«Как она права! — думает Шурик в коридоре, прислонясь щекой к половой щетке. — Мясника, конечно, не стоит, но хорошо, например, омолодить старую Костину шубу и превратить ее в молоденький полушубок».

— Омолаживать следовает человека солидного, не меньше чем по двенадцатому разряду тарифной сетки, — говорит Евграф Петрович, возясь, очевидно, над чем-то скользким. — Это и государству выгодно, и родным приятно. Марфа Степановна, объясните, отчего это я жабра у него не ухватываю?

— Есть у меня один клиент, — быстрым говорком докладывает Шурочка. — Очень умный, заведует кооперативом, ногти замечательные, как изумруды, один в один, кроме большого на левой руке: крысоловкой отхватило. У них в кооперативе крыс сверхъестественно много. Прекрасная личность, но немолодая — и хочет жениться. Как быть?

«Очень интересно, — продолжает думать Шурик, — но я бы лично не согласился омолодиться. Это значит опять молочные зубы. Кроме того — корь».

В коридоре тихо и темно. А рядом за дверью, на кухне, все живет полной жизнью. Оттуда доносятся звонкие голоса кастрюль и визг старой мясорубки. Оттуда плывут горячие пышные запахи, которым нет названья.

Шурику становится печально в его коридорном одиночестве, и он входит в кухню.

— Здорово, товарищ, — приветствует его Евграф Петрович, блестя от жара, как самый блестящий паркет. — Как жизнь?

— Жизнь известная, — бормочет Марфа Степановна, тыча вилкой в чье-то крыло. — Беспризорная сирота, ни отца, ни матери.

— Матери у меня вообще не было, — отвечает Шурик, присаживаясь на табурет. — А был папа, но как-то не сохранился. Остался один Костя.

Шурик собирается рассказать еще кое-какие подробности из своей жизни, но в это время у плиты разгорается ссора.

— Что вы мне вашим судаком мелькаете? — внезапно обрушивается Марфа Степановна. — Тут птица тушится, утка, можно сказать, а вы заняли лучшую дырку, а поленьев небось не подкладываете. Поленцев-то я и не вижу.

— Я, Марфа Степановна, ссориться с вами не намерен, — с достоинством, сквозь шипенье и бульканье, отвечает Евграф Петрович. — Каждый питается по своим достаткам. Одни — утку, другие — судака. А плита у нас для всех коллективная. — И, говоря это, он старается продвинуть своего судака к центру.

«Я раньше не понимал, что значит слово «судачить», — думает Шурик. — А оно происходит от судака. Судачить — это когда ссорятся из-за судака. Теперь я понимаю».

— Нет, гражданин, — свирепеет Марфа Степановна, — в это место уж вы не суйтесь: не про вас оно писано. Распустились тут. Раньше вас в ежовых рукавицах держали.

В е-жо-вых ру-ка-ви...! Вот оно что!

***

Шурик сидит в комнате один. За окном вечер. Воздух синь, но еще синее снег. Аптека насупротив начинает сиять и светиться и отражает в своих шарах улицу вниз головой.

Шурик сидит, и одиночество обволакивает его. Он не знает этого слова, но ощущение понятно ему. Ощущение, когда комната становится чрезмерно большой для одного сердца. Тени бегут, огни чужих аптек сияют не нам, и единственное родное существо — на другом конце земли или на другом конце улицы (это все равно) — сурово зарабатывает пропитание.

Наконец, истомленный сиянием чужих аптек, Шурик встает и, вежливо стучась, входит в комнату своей тезки Шурочки, чье назначение на земле — приводить всяческие мусорные ногти в полном смысле в блестящее состояние. Шурочка тоже сидит у окна и тоже глядит на аптеку. И тут Шурик спрашивает ее, что она думает о ежовых рукавицах.

— Да что вы! — отвечает Шурочка. — Да разве это мыслимое дело, чтобы из ежа?.. Да что вы? Кто же это станет носить? Шофер какой или водолаз? А частное лицо не выдержит. Это если кто кого тиранит, так, чтобы изобразить колючее обращение, говорят: ежовы рукавицы.

***

У старшего брата Кости — гостья. Замшевые лапочки, закутана в шелковый котик, сидит с ногами на диване, на шапочке усики. Наступила ночь. Шурик одним глазом спит, другим — слушает разговор. Разговор неприятен. Костя непрерывно курит, и голос у него — как «американский житель» в трубочке: то взлетает кверху, то падает на дно.

— Предположим, — говорит Костя, — предположим, что вы катались с этим типом из деловых соображений. Все бывает! Но почему вы сидели так близко друг к другу? Тоже из деловых соображений?

— Это дело мое. Не обязана отчитываться!

— Но вы катались?

— Каталась.

— Почему же с ним, а не со мной?

— Рожденный ездить в трамваях не может мечтать о такси.

— Прекрасно! Значит, конец?

— Поцелуйте меня, — говорит гостья, — вы так хорошо сердитесь...

Она уходит. И хотя за окном явственно фырчит какое-то такси, Костя, с головы до ног купленный по дешевой цене (один поцелуй), рабски надевает ей ботики.

Шурик против этого. Эта гостья ему неприятна. Он хочет, чтобы она ушла как можно скорее и как можно бесследнее. Чтобы она не возвращалась.

Костя взволнован.

— Я был счастлив видеть вас у себя, — говорит он.

Гостья спешит. Она уходит. Она почти ушла. Ее трогают за рукав. Она оборачивается. В ночной рубашке, с длинными робкими ресницами, стоит Шурик.

Он шаркает босой ногой. Он взволнован.

— Я был счастлив видеть вас у себя, — говорит он. — Но вот вы забыли...— он подает ей замшевый клубочек перчаток, он тяжело переводит дух, — вы забыли ваши... ежовы рукавицы.

***

Вера Инбер. Публикуется по сборнику «Уравнение с одним неизвестным», 1926 года.

Из собрания МИРА коллекция