Сад под крышей

Текст: Вера Инбер
Фото: С. Красинский
Публикуется по журналу «30 дней», № 5 за 1926 год. МИРА коллекция

***

Смутно и мягко, словно сквозь облако, я припоминаю комнату в цветочных обоях и стол, за котором мы плели неизбежные бумажные коврики, похожие на большие штопки.

Я даже не стыжусь признаться, что и я сплела однажды ковер нечеловеческой красоты, который впоследствии украсил кукольную прихожую.

Помню еще, как я, по причине малого роста, стоя на столе, читала «Дядю Власа» и удостоилась всеобщего одобрения. И все же, несмотря на столь радостные воспоминания, у меня сохранился от моего детского сада привкус, как от скверного ореха. И я думаю, что не у меня одной...

Я и мои сверстники жестоко скучали, может быть потому, что инстинктивно понимали всю ненужность ковриков и дядей Власов...

Совсем не тем заняты дети детских садов теперь. Они приходят туда трёхлетние, еще с отпечатком яслей на пухлых цеках.

С ними еще порой случаются несчастьица в виде маленьких ручейков под скамейкой.

И уходят они восьми лет, ознакомившись со сложным человеческим измышлением, которое есть грамота, научившись стирать и гладить салфетки и мешки для салфеток, записывать «наблюдение над погодой» и ухаживать за курами и козой.

Большего трудно требовать от таких маленьких рук и мозгов.

Попав на необитаемый остров, такой ребенок не растерялся бы и не стал бы плести коврика, а наибыстрейшим образом наладил бы свою жизнь и деловито завел бы дневник на пальмовом листе:

— «Сегодня был дождь. Лев съел обезьяну.  Я построил шалаш», и т. д.

Большие комфортабельные особняки, которые строились со вкусом, «для себя», где такие светлые ванные, просторные кладовые и дубовые потолки, где в столовой висит еще помпезная лампа, особняки, которые в трудные и холодные годы спали нетопленным сном, теперь сами себя не узнают.

Они наполнены детьми, на кухонном столе лежат пятьсот вареников и семьдесят котлет, и медные кастрюли прежних владельцев, чинно вися на стене, думают о том, что даже в прежние времена никто не мог позволить себе такой роскоши.

А теперь все это съедается в один обед.

Так изменились времена.

При каждом таком доме неизбежно бывает сад.

Иногда это всего три-четыре старых дерева и немного травы под ними. Но в большом городе и это уже много. Кроме того, в опытных руках такой клочек земли растягивается, как резиновый.

Здесь живет почтенная коза, несутся куры, воспитывается салат и на большой золотой куче песка строятся крепости неслыханного величия.

Особенно поражает в теперешних садах именно этот «строительный материал». Он чрезвычайно обилен и разнообразен. Интересно проследить, как меняется он от возраста строителей.

У трехлеток это маленькие кубики и брусочки, которые и мы все знали в детстве.

У детей постарше — большие толстые кубы и бруски. И наконец у восьмилетних старожил — прекрасные целые бревна, столбы и брусища, все необходимое для мирного строительства.

В одной из комнат, куда мы вошли, мальчики строили из вышеописанного материала нечто грандиозное, нечто среднее между эллингом и подводной лодкой, по форме напоминающее утюг.

В другом углу, возле рояля, несколько ребят пели под взрослым руководством нечто воробьино-тонкое о весне. Среди них была четырехлетняя Француженка, дочь одного из членов Коминтерна. Она бурно жаловалась на родном языке, что не может петь, «потому что очень много слов». Но потом и она запела.

На окнах стояли необычайно выхоленные растения, как-то: приммулы, герань, свекла и лук.

К луку была прикреплена краткая его биография плюс характеристика.

Там было написано: — «Лук посажен 4 апреля Ириной чудной».

Сбоку стояла маленькая пальма, тоже чистенько вымытая. Кто ее знает, вырастет ли она в мощное дерево, но она здорова и свежа и, очевидно, наравне с детьми закалена против холода, так как стоит под открытым окном и дышит полной грудью.

В тени этой пальмы произошел литературный разговор. В качестве пишущей, мне было любопытно, какие книги интересны этим детям, какой радости они ждут от прочитанного.

— Если бы вы заказали для себя книжку, — спросила я, — то какую. О чем?

Все задумались. Стало очевидно, что это вопрос не пустой, что нужно хорошенько пошевелить мозгами, чтобы не заказать себе никчемной книги.

Наконец, одна девочка, Лида, сказала:

— Нам интересно знать, как живут дети в других странах. Как они там у себя учатся, играют?

— И чистят зубы или нет? — тоненько спросил кто-то в задних рядах и быстро скрылся.

Другие дети сказали, что им интересны путешествия. Но главное (с этим согласились все) — узнать про чужестранных детей. Я дала слово, что если сумею, то напишу про детей желтых, черных и красных, вообще цветных, потому что, как выяснилось, они самые интересные.

В другом месте нас заинтересовали рисунки. На гладко оструганных полках лежали аккуратные тетради. Во всех них были вписаны сочинения с иллюстрациями.

Темы необычайно разнообразны. На одном листе было много волнообразных линий и среди них рядами шли шарики с хвостиками. Было подписано: «Мы купаемся в Гаграх»

Шарики были дети.

На другой странице был изображен ряд более зрело нарисованных детей, уходящих за пределы бумаги. Подписано: — «Мы идем пить рыбий жир».

Следующий рисунок был ярко импрессионистичен и доказывал умение художника совмещать, казалось бы, несовместимое. Там было написано: — «Роза, ромашка, дом и СССР.» — При чем последнее помещалось на крыше.

Какой-то начинающий поэт написал: «Люди одевают летнее пальто. Весна наступила». Стишок.

Но совсем по-иному хороши были следующие строки одного сочинения о Ленине.

Вот они: — «Рабочие, красноармейцы и крестьяне сильно хотели, чтобы Ленин жил, но Ленин был очень-очень болен и он умер. Умер самый лучший вождь рабочих на земле —Ленин».

Совершенно простые детские слова, а есть в них нечто потрясающее. В них с исчерпывающей полнотой выражено отношение этих детей к «самому лучшему вождю рабочих на земле — Ленину» ...

В саду тонким жалобным слоем лежал снег и каждой ямкой молил о пощаде. Но детские лопаты не уважали его. Они копали и рыли и освобождали из-под него черную пахучую землю, к великой радости куцехвостого пса, помогавшего, как умел.

И снег хирел и таял и на глазах превращался в «прошлогодний снег», который так ничтожен, что даже вошел в поговорку.

В щель небольшого сарая пристально смотрел на нас козий глаз со зрачком, похожим на тире. Коза тоже ждала весны.

В другом детском доме мы застали приготовления к обеду. Дежурные накрывали на стол и раскладывали свежие, только-что выглаженные салфетки.

В соседней комнате, где происходила глажка, еще дымились маленькие утюги, почти игрушечные, но настоящие.

— И мальчики гладят, — удивилась я. — Это не мужское дело.

— У нас нет таких подразделений, — был ответ. — У нас мальчики гладят, а девочки столярничают. Чем больше вещей они будут уметь, тем, во-первых, это полезнее для обихода, а во-вторых — тем легче будет выбрать себе ремесло.

Я вспомнила наши бумажные коврики и промолчала.

Заметив следы некоторого расстройства в мебели и распорядке, мы спросили о причине его и узнали, что только вчера закрылась полугодовая выставка детских работ.

Работы эти, главным образом, рисунки и разные вещи из дерева и глины, еще стояли на всех столах и даже подоконниках.

Богатейшие грибные коллекции из глины, чайники с очень хрупкими носами, чашки, лодки с людьми, насаженными тесно, как спички, буденновские шапки с раскрашенной звездой, — все это было еще доступно обозрению.

Пообедав, дети сами расставили полотняные кровати и легли отдыхать на целый час.

Так, от трех и до восьми лет, в течение всего дня, течет и льется радостная ребячья жизнь.

С самого раннего детства, этим ребятам дается толчок к творческому производительному труду. Они не знают худшего бича одинокого и избалованного детства — скуки.

И они не узнают его за всю жизнь.