«Гимн». Александр Яковлев

В половине дня я пошел охотиться на тюленей. Одиннадцатые сутки над нами не заходит солнце. Вся разница между днем и ночью только в том, что в полдень снег сверкает ослепительней, — даже в густых синих очках больно глазам, — а в полночь снег сверкает также, но его сверкание бывает усмирено лиловыми тенями от ледяных торосов.

Я ушел в два часа, когда все кругом сверкало. Легкий ветер дул с севера, — верхняя корка снега леденела и, тронутая моей ногой, шумно разрушалась.

На языке охотников это называется: снег шерсткий. По такому снегу невозможно охотиться, потому что чуткий зверь за целую версту слышит человека и скрывается.

Но мне говорили: за полярным кругом непуганый зверь более спокоен, подкрасться к нему можно. С капитанского мостика нашего ледокола в бинокль я увидел четырех тюленей, лежавших на дальних льдах.

Я пошел к ним. В правой руке у меня винтовка с пятью патронами, в левой шест...

На этот шест я буду опираться, цепляться за него, если провалюсь под лед. Мои тяжелые длинные сапоги неторопливо взрывали оледенелый снег и оглушительно шуршали.

В эти летние дни на льдах, вечных льдах, образовались большие лужи от тающего снега, лужи глубиной (кое-где) выше колена.

Мне говорили: вода этих луж проедает лед, уходит вниз, — надо бояться «воронок»: в них легко провалиться. Я осторожно обходил их.

Позади меня звуки на корабле гасли с каждым моим шагом. Я входил в молчание, вечное молчание приполярной ледяной пустыни.

Я шел час, полтора. Справа и слева поднимались торосы, как памятники над могилами на мусульманском кладбище.

Некоторые торосы вздымались точно стены, — словно построил кто-то город здесь с хижинами и дворцами, а другой кто-то разрушил, и вот беспорядочные развалины сверкают сейчас передо мной — справа, слева, впереди и позади, — приполярный таинственный город, объятый молчанием.

Снег и лед были чисты, как это белесое холодное небо; лишь кое-где цепочкой тянулись следы белого медведя.

Я вышел к намеченному полю. В бинокль с корабля было видно только четыре тюленя, а здесь я увидел больше десятка.

Они все, подняв головы, смотрели на меня тревожно и с любопытством. Они, должно быть, уже давно слышали мои шумные шаги, пока я блуждал между торосами.

Я остановился неподвижно. Я выбирал, в которого стрелять. Тюленя, если он лежит у лунки (отверстие во льду), бьют только в голову. Надо подойти к нему на семьдесят шагов, потому что попасть в голову на большем расстоянии я не мог. Все эти десять были дальше. Но если прокрасться вон к тому торосу, — из-за него можно выстрелить, — там расстояние не больше сорока шагов.

Я решил обойти торосы, прокрасться осторожно. Я начал отступать. Шаг за шагом я пятился. Один тюлень, — самый ближайший, — задвигался. И разом все задвитались, поползли по льду каждый к своей лунке и один за другим ныряли, скрываясь подо льдами.

Смешно тюлень двигается. Будто человек, втиснутый по гордо в толстый мешок, в мешке болтает руками и ногами, ползет неуклюже, торопливо. В одну минуту ледяное поле опустело. Я постоял разочарованный...

Я огляделся. Поле — без жизни. Лед, снег. И маленькие пятнышки воды — тюленьи лунки. Торосы и рапаки огораживали поле. Все кругом было полно белого мертвого сверкания. Не надо здесь стоять — иначе жуть глянет в душу.

Мне стало не по себе. Я поспешно забрался на высокую льдину, чтобы скорее увидеть наш ледокол. Ледокол чернел далеко за льдинами, отсюда он казался не больше спичечной коробки. А за торосами было другое поле, и на нем тюлени. Я опять, шурша снегом, пошел туда. В левой руке шест, в правой винтовка. Ветер усилился.

Он сухо шипел...

Тюлени и здесь ушли. Я бродил долго от поля к полю, увязая по колено в снегу, спотыкаясь о льдины, проваливаясь в лунки. Тело наливалось усталостью.

Когда я присаживался на льдину отдохнуть, белое сверкание безмолвно и плотно обступало меня, и я чувствовал себя безумно одиноким, — одиноким, как никогда в жизни до этого... Снег, лед, небо, холодное солнце — ничего больше...

От торосов поползли лиловые тени — значит, наступает ночь. Я поспешно пошел назад, к ледоколу. Черной черточкой он виднелся на горизонте. Идти, идти в белой молчаливой пустыне, идти час, два, — все кругом сверкает и молчит... и тревожит.

Совсем усталый, с багровым от солнца п холодного ветра лицом, я вернулся на ледокол. Короткие вопросы: «Убил?» — «Нет.» — «Почему?» — «Снег шерсткий, не подойдешь».

Я ушел в свой угол, медленно и утомленно стал переодеваться. Мимо пробежал мой молодой товарищ, радист Кожевников, на момент остановился. На о, как дьякон в бане, он позвал:

— Не хотите ли послушать концерт из Голландии? Хорошо играют.

Не снимая тяжелейших сапог, я пошел в верхнюю рубку, где теперь был ленинский уголок и где помещался Кожевников со своими приборами. Поднимаясь по трапу, я почувствовал, как я устал. До музыки ли? Но это молчание, это одиночество, эта пустыня... Они встревожили, они угнетали...

Я опустился на стул, привинченный к полу, взял наушники... И я услышал далекий голос. Кто-то о чем-то говорил на языке незнакомом. Я разобрал одно единственное слово, повторенное несколько раз: Бетховен. Потом голос смолк, прошел момент напряженного молчания, и вдруг заиграла музыка. Она заиграла совсем рядом.

Играли девятую симфонию. Я понимаю эту симфонию, как гимн величайшей всечеловеческой радости. Это наростание торжества поднимает тебя все выше и выше...

Я ждал, весь напряженный, момента, когда запоет хор. Музыка и хор. Слова были на незнакомом языке, но я знал их смысл:

«Будем, братья, гимны петь».
Это — гимн человеческого торжества...
Теплый ветер сразу сдул с моего сердца всю усталость...
Я открыл глаза. Что такое?

Рубка с маленькими окошечками, на мне тяжелые сапоги, смазанные салом белого медведя, вечные льды за окном, снега, тюлени — это я одинокий бродил сейчас по льдам, здесь, далеко за полярным кругом.

И вот сейчас я услышал утонченнейшую музыку. И я сразу понял всю глубину человеческих завоеваний...

Вся вселенная наполнена этим радостным гимном. Человеческий голос, взывающий к торжеству и радости, доносится и сюда — в ледяную пустыню. Он зовет, зовет. Умей лишь слушать. Он зовет...

И разом пропали пустыня, льды, снега, одиночество.

Я слышу тебя, человек, брат мой...

***

Александр Яковлев. Художник: К. Елисеев. Публикуется по журналу «30 дней», № 9 за 1928 год.

Из собрания МИРА коллекция