Читают

Текст: Вера Инбер
Фото: С. Красинский
Публикуется по журналу «30 дней», № 4 за 1926 год. МИРА коллекция

***

Мы всегда располагаем последними данными о количестве трудящихся, организованных профсоюзами, о числе кооперированного населения, о цифрах избирателей в советы... Но не ведется статистики жителей нашей страны, привлеченных к книге библиотеками всех типов. А между тем вряд ли кто-либо решится оспаривать роль интенсивности библиотечной работы, как наиболее характерного показателя роста культурности населения. Приведенные в предлагаемом очерке Веры Инбер картинки из жизни библиотеки дают тому красочное подтверждение.

***

У каждого человека есть друзья.

В большинстве случаев, это — люди. Иногда это дети, иногда животные. А еще иногда это стул или шапка, что-нибудь вполне бездушное и лишенное голоса, но тем не менее любимое.

Из безголосых друзей самые лучшие, это — книги. Собрания таких друзей открыты для каждого, и называются они библиотеками.

Старые часы телеграфа, озирая своим единственным круглым глазом улицы и переулки, где время скачет и вертится сумасшедшей катушкой, упираются по диагонали в серый дом, внутри которого время течет плавно, полное шороха страниц и постукиваний корешков о стол.

Переход от улицы сюда — почти неправдоподобен. Прямо с трамвая, где множество народа ссорится из-за чьего-то неправильного вхождения через переднюю площадку, ссорится до появления милиционера, кричит так, что в ушах звенит, — внезапно попадаешь сначала в маленькую переднюю, где вас заставляют снять верхнее платье — вплоть до портфелей.

Вы идете за стеклянную дверь.

И там вас ждут молчаливые друзья.

Если взглянуть вдоль столов, то вы увидите гладкие и вихрастые головы, — и те и другие упрямые. Но в гладких есть какое-то особое тихое каменное упорство. Так и кажется, что не только мозг под волосами, но каждая прядочка и та учится, учится, учится. Лопнет, а выучит все, что надо.

Редко встретится седая голова.

Те, очевидно, сидят наверху, в маленьких комнатах, в «отделении для научных работ», куда надо особое разрешение. Седые головы или седоватые его имеют.

Но здесь, внизу все сплошь вихры и бобрики... Недалеко от меня одна желтая плюшевая стрижка с веснушками на затылке даже слегка покачивается от внимания. А читает она книгу товарища Бухарина...

Все молчат. Изредка кто-нибудь бормотнет словечко — и смолкнет.

Прямо перед входом, — там, где выдаются книги, — на стойке стоит картонный щит и на нем маленький, картонный же, почтовый ящик. В него надо опускать записку, если нужна справка. А затем бумажка с вопросом и здесь же приписанным ответом прикрепляется к щиту. Каждый приходит и читает. Вопросы чрезвычайно разнообразны:

1. Какие есть сочинения Энгельса?
2. Какая лучшая книга по кооперации?
3. Есть ли в отдельном издании «Господин из Сан-Франциско» Бунина?
4. Какая последняя вещь Серафимовича?
5. Кто написал «Огарки»?

И, наконец, сбоку, на маленьком квадратике бумаги стесняющимся почерком написано: «Нельзя ли указать книгу о том, как лечить угри и прыщи?»

И бесстрастный ответ: «По данному вопросу у нас материала не имеется».

Им хорошо так писать. А может быть от «данного вопроса» зависит очень многое.

За столами над склоненными головами тишина. Беззвучно, но полновесно, как зерна, падают минуты.

Шестьдесят зерен — полная мера, в течение которой нужно «угрызть» молодыми зубами еще кусочек Плеханова или Бухарина...

***

Но есть зубы еще более молодые, зубы, просто-напросто молочные, которые тоже «угрызают», в зависимости от возраста, Неверова, Марка Твена или даже Чуковского.

Для того, чтобы взглянуть, как это делается, нужно пойти в какую-нибудь детскую библиотеку и постоять там полчаса.

В передней — хвост, длинная очередь. От теплоты и тесноты валенки и галоши подтаивают: образуется продолговатая лужа, почти-что ручей, который только что не журчит.

Когда вы входите, на вас устремляются десятки глаз, жаждущие очевидно, указать вам ваше место в хвосте. Но как только глаза удостоверяются, что вы суть взрослые, они отворачиваются. Значит, вы пришли не за книгами и не интересны.

На стене красуется безаппеляционная надпись: «Книги приносить в завернутом виде». И каждый из стоящих в очереди бережно прижимает к груди отрывок газеты, из которого выглядывает «Хижина дяди Тома» или «Мой додыр».

Так как в первой комнате книги не читаются, а выдаются на дом, то тишина не обязательна. Тут идут споры и разговоры, и они разгораются по мере того, как хвост одним концом подползает к столу, а с другого конца пополняется вновь пришедшими.

— Тебе что дать? — спрашивает светлоглазая заведующая у юного гражданина, сплошь замотанного в кашне.

Из того обстоятельства, что его руки пусты, можно сделать заключение, что он здесь впервые. Юный гражданин в кашне, услыхав обращенный к нему вопрос, впадает в панику.

Но, ободренный взглядом деловых, но ласковых глаз, тихонько отвечает:

— Мне интересно что-нибудь про муравьев или про мальчика. Чтобы он ездил, куда мне интересно.

И, сказав это, он умолкает, видимо сам потрясенный своей словоохотливостью.

Пока заведующая перебирает карточки каталога, все, стоящие за говорившим, вполголоса высказывают свои соображения по данному делу.

— Надо ему «Ташкент — город хлебный» прочесть. Там вот мальчик, так просто молодчина. Задние, не напирайте!

— Геккельбери Финн, он тоже... Ольга Ивановна, ему Финна Геккельбери отдайте. Он прочтет.

В следующей комнате тихо. Там читальня. Там сидят дети постарше.

И девочка, лет тринадцати, откинув длинные косы, старательно выписывает из «Пионерской Правды»:

— При устройстве Ленинского уголка нужно, главным образом, обращать внимание...

***

Далеко от центра Москвы, в одном из фабричных корпусов, два окна светятся в то время, когда другие уже темны. Библиотека открывается в пять часов, после прекращения работ. Здесь тоже склоняются над столом молодые головы. Книги на столах распахнуты, словно окна весной. И углы особенно интересных страниц загнуты кверху, как непокорный клок волос...

Мир велик. Количество напечатанных страниц неисчислимо. Из книг можно узнать все.

Лунные горы, строение водяных капель и строение государства, алмазные россыпи, все в книгах: как же их не читать?!

Иногда бывает, что фабричные библиотеки обмениваются книгами. И тогда, у стола, где выдаются книги, идут оживленные разговоры.

— Ишь ты, новенькие принесли. А ну-ка, посмотрим. Вот эту посмотрим, вон она какая толстая. А ну-ка...

— Что же вы, товарищ, загородили весь свет и воздух. Дайте и другим взглянуть. Вот, вот: «Нравы и быт, наших окраин». Это мне выпишите.

— Почему же это тебе, когда я может быть ее давно высмотрел?

— Товарищи, не ссорьтесь, для всех хватит.

— А и то правда. Ну-ка бери «Наши окраины», а я вот «Высшая нервная деятельность человека».

За окном туман, мокрый ветер, весна не весна, московский март.

А здесь тепло от сдвинутых плеч, рук и дыханий, теплый ветер идет от страниц: весна...

Когда пойдут домой, то будут обмениваться впечатлениями.

День длинен и труден. Придя домой, ложатся спать. Ноют мускулы, и в голове шум и гуд. И плывут, плывут в полусне желтые овалы лиц, черные глаза с ненашим разрезом, невиданные дома, необычная пища, люди окраин только-что прочитанной книги.

А потом новая партия книг, новые разговоры, новые мысли, новые сны...

Анатоль Франс описывает любопытный разговор, который произошел у него с посыльным, доставлявшим ему книги из магазина:

— Есть одна вещь, — спросил посыльный, — которую я очень бы хотел знать. Эта штука мучит меня вот уже скоро пять лет.

— Какая штука?

— Я очень хотел бы знать, что сталось с императрицей Екатериной. Я бы много дал, чтобы узнать, удалось ей или нет.

— Удалось ли?

— Да. Я остановился как раз на том месте, где заговорщики собираются убить императора Петра. И очень правильно делают. Я прочел эту историю на картузе из-под табаку. Вы понимаете: продолжения-то и нет!

— Ах, так... Так вот: императора Петра задушили, а Екатерина была провозглашена императрицей.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен.

— О, тем лучше! Я очень рад

Мне кажется, что у нас, в наши дни никак бы не мог произойти подобный разговор...