«Таёжное». Павел Низовой

Тёплым весенним вечером в лесную деревню пришел красноармейский отряд.

Шел он по дорогам и без дорог, в грязь и в жару, — гнал остатки разбитой колчаковской армии. По обеим сторонам улицы в разных местах чернели пеньки пожарищ, и красными култышками торчали трубы печей. Гражданская война тяжелой стопой прошла по человеческим гнездам, оставив после себя тревогу и неизжитую боль кровоточащих ран...

Командир Скворцов и политкомиссар товарищ Ромейко остановились в первой попавшейся избе. У томительная дорога последнего перегона расслабила тело: ныли ноги, гудело в голове. Они наскоро поужинали и ткнулись в постели.

Командир проснулся, когда солнце поднялось уже над крышами. За окном, на наличнике, чивикала какая-то птичка и слышался почти над самым ухом тонкий, напряженный звон комара, — словно звенела паутинная струнка. Вставать не хотелось.

Почти с самой Москвы не спал он на приличной постели. Приходилось валяться на голых досках, на земле, в холоде, в сырости, не раздеваясь, с чутко настороженным слухом, быть всегда готовым к боевой тревоге. И вот сегодня длительный спокойный сон на мягком душистом сеннике, в чистой просторной горнице. Выспался он сегодня превосходно, за всю неделю.

Скворцов зевнул, потянулся и, к удивлению, обнаружил, что соседняя с ним постель, на которой спал комиссар, пуста.

Не было возле нее на стуле его порыжевшей от дождя и солнца защитной гимнастерки и не лежали на полу растоптанные грязные сапоги. Значит, ушел не по нужде, а где-нибудь шляется. Не спится парню, изнервничался.

Но думать об этом не хотелось. Скворцов стал осматривать горницу, которую вчера почти не видал. Стены, потолок, широкие лавки — все выскоблено и вымыто, сверкает, как новое. На полу лежат домотканные пестрые дорожки, в переднем углу темнеет ликами древнего письма с десяток старообрядческих икон, на маленьком зеркальце — цветное узорное полотенце. На всем печать крепкого, веками установленного уклада.

За тонкой стеной послышались осторожные шаги и приглушенные голоса; один молодой женский, слов нельзя было разобрать, только приятный, певучий, сибирский говор. Мысли Скворцова сразу приняли другое направление. Вспомнился другой голос, тоже женский. В памяти четко всплыл близкий образ, который был теперь от него за тысячи верст.

«Что делает она? Как себя чувствует? Хотя бы мельком взглянуть. Обнять бы ее...»

Он только сейчас ясно почувствовал, как стосковался по своей молодой жене. Собственно, даже, пожалуй, стосковался он главным образом по женщине. Целых полгода чувство его молчало. Ежедневные лишения, постоянная угроза смерти, нервное напряжение, — не было времени вспомнить. И вдруг сегодня... Может быть, виною всему просторная светлая горница, мягкий сенной тюфяк и сознание, что целых два дня можно отдыхать? А возможно, причиною было и другое: вчера они с политкомиссаром Ромейко встретили в конце деревни молодую красивую женщину. До сего времени немало встречали таких, но эта... взглянула на них застенчиво, из-подлобья, большими черными глазами и обожгла...

— Фу, проклятые!..— досадливо отмахнулся от назойливых мыслей Скворцов и, быстро поднявшись, стал одеваться.

Вскоре пришел Ромейко.

— А я, знаешь, ходил прогуляться: шлялся по задворкам, спустился к речке. Не спится что-то. Погода уж больно хорошая. Птицы кругом, запах и все такое... Чорт бы побрал эту весну! — Он беспричинно рассмеялся, сел и стал набивать трубку.

Умывшись холодной колодезной водой и сразу почувствовав себя бодрее, командир спросил:

— Как ты думаешь насчет охоты?

— Какой охоты? — не понял Ромейко.

— А не прогуляться ли нам по лесу, может быть, какая дичина попадется? Делать все равно нечего.

— Пречудесно! Отлично! — согласился комиссар и тотчас же постучал в стену. — Эй! Хозяин! Зайди-ка сюда на минутку!... Что, зайцы у вас водятся?

Хозяин был с белой иконописной бородой, одет в длинную холщевую рубаху; взглянул широким великорусским взглядом:

— Зайцы? А где они не водятся? Этого зверя везде сколько хошь! У нас табунами они бегают.

— Ага! Это хорошо! Мы тут у вас денька два, наверно, простоим: нужно ребятам дать отдых.

— Что-ж, постойте. Отдохните. Измотались, поди... Федосья! Попроворней там насчет завтрака-то! — Он оправил рубаху, передвинул на животе вышитый, с молитвой, пояс — петлей на правый бок-и опустился на лавку. — Зверя у нас тут всякого было много, да вот партизанили, ну, и перебили, а остальные в глубь, в тайгу, подались. Житья им здесь не стало. Да и нам житье теперь несладкое...

Старик стал неторопливо рассказывать о колчаковских карательных отрядах, о партизанах, припомнил несколько сцен, в которых сам принимал участие. Объяснил, что вся молодежь примкнула к передовым красноармейским частям и теперь где-то впереди гонит Колчака.

Командир с комиссаром пили чай, ели жареную картошку с горячими шаньгами и слушали неторопливую, певучую речь хозяина. Подобные рассказы они выслушивали почти в каждом селении. Все это было для них обычным. Но, чтобы не обидеть старика, они дослушали до конца и потом вскинули на плечи ружья. В соседней избе у лекома отряда взяли собаку. Хотя она была простая дворняга, но могла пригодиться.

— Цыганка! Ну, айда с нами! — Комиссар тронул ее носком сапога в бок. — За работу заячьи лапки получишь. Экий увалень! Весь в хозяина. Не раскачаешь.

Вышли на широкую улицу. Деревня в три десятка дворов была в стороне от тракта и почти вплотную примыкала к зеленой стене тайги. Дома с затейливыми коньками, с резными карнизами и раскрашенными ставнями. Дворы, амбары, сараи — все домовито и хозяйственно. Мужики и бабы говорят степенно, крестятся размашисто, двуперстым древлим крестом. Еще недавно для никониан имели особую посуду, но теперь это в прошлом, как и многие другие дедовские обычаи. Неизменно только упорство к труду, хозяйственность и скопидомство да вот еще здоровая породистая кровь. Она в старых и в малых, — у молодух на лицах под иноческой строгостью чуется она горячая и тревожная...

В конце деревни у колодца стояли две бабы с ведрами. Одна из них та, вчерашняя, с подоткнутым подолом, в больших испачканных навозной жижей башмаках. Командир и комиссар, оба были молодые, чувствовавшие в себе силу и крепость мускулов, настроение у обоих отличное, а день по-весеннему тепел и радостен, — и они, не сговариваясь между собой, подошли к колодцу.

— Скажите, милая, как нам лучше пройти вон в тот лес? — спросил командир, рассматривая молодую женщину,

— Да вот, хоть туда, хоть сюда — все равно попадете, — ответила за нее другая, постарше.

— А что, зайцы там у вас водятся? — обратился опять к молодой уже комиссар, барабаня пальцами по кобуре револьвера. — Мы зайцев хотим пострелять.

Молодуха застенчиво улыбнулась и, опустив голову, тихо ответила:

— А кто их знает, чи водятся, чи нет. — Она подхватила ведра и с приглушенным смехом быстро пошла вдоль улицы.

— Ха-а! А это замечательно! Чи водятся, чи нет. Это совсем хорошо! Мне нравится, — со смехом воскликнул командир и весело зашагал к выгону.

Полем ласково переливался душистый весенний ветер. Собака, увязая в невысохших бороздах у межей, без устали носилась за грачами и воронами. Но те будто дразнили — с насмешливым криком поднимались у самого ее носа и в десяти шагах опять опускались, зорко косясь на нее настороженным черным глазом.

На опушке лес шумел молодо и приветливо. Среди темно-зеленой хвои сочно выделялись березы и орешник. Звонко, с перерывами кричала кукушка.

— Замечательно! — сказал Скворцов, останавливаясь и широко раскидывая руки, словно он попал в лес впервые. — Как хорошо дышится! Какие тут прекрасные места!

— Это, командир, потому что у тебя сегодня весеннее настроение, — засмеялся Ромейко. — А впрочем, и мне тоже кажется все не совсем обычным. Честное слово, великолепно!.. Цыганка! Иди, чорт тебя подери! Не задаром мы тебя взяли! Ну-у! Шарь! Шарь!..

Вскоре послышался редкий отрывистый лай. Оба насторожились.

— Ты стой здесь, а я пойду вон туда, к овражку, — сказал комиссар и быстро перешел через поляну. Спустя несколько минут, от него донесся выстрел и радостный крик:

— Товарищ Скворцов! Иди, обирай бабки.

— Что, есть?

— Есть! От нас далеко не ускачешь!

Возле двух берез на пышной траве подрыгивал ногами большой русак; на боку у него сочилась струйка крови.

— Ну, вот и жареной зайчатины поедим. Как ловко пришлось: прямо в десяти шагах выскочил, я отпустил его — и в зад, почти не целясь, — весело и хвастливо говорил Ромейко, отгоняя от зайца подбежавшую собаку.

Пошли дальше, в глубь леса. Тайга медленно развертывала свою мощь. Кедр, сосна, пихта, изредка тощая, жалко-уродливая рябина или куст ржавой черемухи. Гигантскими змеями вьется хмель. Если на опушке весело шелестели березы и легким трепетом вспыхивал осинник, то здесь была полная тишина. Хвойная тайга молчалива. Глухой, задумчивый шум, идущий от вершин, слышался только на полянах. Казалось, гудело далекое небо.

Прохладно и сыро. Солнечные лучи скупо проникают сквозь вечнозеленую толщу.

Человечьи и звериные тропы идут густыми зарослями папоротника и каких-то густолиственных пахучих растений, идут по жирному перегною.

— Слушай, Скворцов! Я не могу! Всю физию себе ободрал! — говорит Ромейко останавливаясь. — Какая здесь к чорту дичь!

Идем опять к опушке.

— Что-ж, идем, — соглашается Скворцов и поворачивает назад. — Знаешь, я думаю сейчас о кержаках, жителях нашей деревни, — говорит он немного спустя.

— Ну? — вопросительно подает голос Ромейко.

— Непонятный, удивительный народ. — Скворцов усиливает шаг и некоторое время идет в ряд с товарищем. — Я много их видал и теперь и раньше. А вчера, помнишь, при встрече?.. Лбы крутые, глаза зоркие, движенья неторопливые и уверенные. Много духовной и физической силы, много упорства; знают, чего хотят... Бежали сюда из России при Катерине, чтобы здесь, в тайге, на свободе молиться двуперстным крестом...

Мне кажется, и в них самих есть что-то от тайги — страшное и влекущее.

— А та русоволосая у колодца. Что ты скажешь о ней? — спросил комиссар и с многозначительной усмешкой поглядел на командира.

Тот, не выдержав взгляда, рассмеялся.

— Чертовски хороша! —воскликнул он. — Честное слово, я не прочь бы жениться на ней и остаться здесь, в тайге, на вечные времена!

На поляне сели покурить, оба молчаливые, мечтающие. Из гущи леса неожиданно донесся тревожный собачий лай.

— На кого это она? Не на лису ли? — спросил Ромейко прислушиваясь.

— На дичь так не лают. Что-нибудь другое нашла, — ответил уверенно Скворцов, поднимаясь и беря ружье на руку.

В чаще леса под деревом Цыганка старательно рыла землю и беспокойно лаяла.

Увидав подходящих охотников, она еще энергичнее заработала лапами. Ромейко нагнулся к яме и отшатнулся.

— Человек! Смотри: человек! Это убийство, я уверен в этом, — сказал он в волнении.

Оба сломили по сучку и стали разрывать.

Ясно обнаружился полусгнивший труп человека в гимнастерке, в защитных штанах.

— Да, определенно убийство. Убили и, чтобы скрыть, отвезли в лес и зарыли, — высказал задумчиво командир. — Я думаю, это в нашей деревне произошло: кроме нее, других селений близко нет. Надо расследовать.

Оба расстроенные направились домой.

Через час всем стало известно, что комиссары нашли в лесу убитого красноармейца и хотят это дело расследовать.

Деревня тревожно всколыхнулась...

***

Три недели назад здесь также шли красноармейские части; население встречало их радостно и провожало с поклоном до околицы. Части долго не задерживались. Иные остановятся на полчаса, на час, чтобы подкрепить себя продуктами и фуражом, и опять дальше, по своему заранее намеченному пути. Иные идут безостановочно, иногда с песнями, с музыкой, с веселым присвистом, хотя ноги едва тащатся, а на изможденных лицах лежит усталость и жажда отдыха. Забегают только в одиночку — попросить напиться холодной воды; со стариками перекинутся дружеским словом, с молодыми бабами — шуткой, случится — походя обнимут какую-либо, — задерживаться нет времени, да и начальство строгое.

Старики будто не видят этого: война, ничего не поделаешь. А кроме того, это защитники их крова, благосостояния и жизни.

Их братья. Шибко не сердятся и бабы, если какой из них причинят обиду: лучше смолчать, не выносить на люди. Мужья их, наверно, поступают также. Такое теперь время...

Ехал кавалерийский отряд, особенно вольный и шумливый. Отставшая от него группа начала бегать по дворам. Бабы визжали и прятались. И случилось тут еще другое.

Один из конников захотел обменять свою измученную лошадь на молодую крестьянскую, разгуливавшую на свободе по задворкам. Хозяин лошади поднял крик. Сбежалась вся деревня. Бросились запирать ворота в поскотину. Кавалеристы, за исключением взявшего чужую лошадь, успели ускакать, а этот отстреливаясь стал метаться по улице, ранил старика и бабу.

Мужики угодили ему поленом в спину и стащили на землю. Хозяин лошади взволнованно кричал:

— За сто верст пригнал! Жеребенком! Поил, кормил, холил! А он, накося, душу хотел вынуть, язви его!..

Мужики думали только немного поучить — у самих сыновья на войне, сами все сражались, а тут такое дело: своего брата-крестьянина обездолить... Но вышло так, что тот перестал дышать. Все перепугались: убили защитника. Как теперь быть?

Решили закопать в тайге и дали все народную клятву с крестным целованием молчать...

***

Командир Скворцов шел из походной канцелярии к себе на квартиру и никак не мог освободиться от тяжелого впечатления, вызванного случайной находкой в лесу. В сущности, необычного ничего не произошло: во время гражданской войны убили человека и, боясь ответственности, скрыли. Пусть сделали это и мирные жители, что же тут особенного? Мало ли убивают и в одиночку и целыми партиями, красных и белых. На длинном пути от Урала до Центральной Сибири ему десятки раз приходилось сталкиваться с такими фактами. Дело теперь обыкновенное. Но почему-то он раньше не так на это реагировал. Просто издергались нервы.

«Устал, измотался за эти месяцы», попробовал он себя успокоить, но это не удалось.

У некоторых дворов красноармейцы чистили своих коней, иные приводили в порядок винтовки или одежду. Но жителей мало было видно, что очень удивило командира. Еще сегодня утром деревня была оживленна, слышался своеобразный сибирский говор, неторопливая речь стариков и горячий смешок молодых баб. Теперь она будто опустела, только у одной большой избы он увидел несколько мужиков, поспешно скрывшихся в сени при его приближении.

В доме, где остановился Скворцов, были только две бабы. Старая хозяйка, предложила ему чаю, а молодая сейчас же вслед за этим принесла самовар и соленых огурцов.

— Сам дома? Мне нужно с ним поговорить, — обратился Скворцов к хозяйке, садясь за стол.

— Его нет, в волость ушел, — сказала она робко. — Вам, может, чего горяченького приготовить, закусите?

— Нет, не нужно.

Командир уже решил не поднимать этого дела: не стоит восстанавливать против себя население. Он хотел только частным порядком расспросить хозяина.

— Когда придет, пришлите его ко мне... Обязательно! Не забудьте!

Опять вспомнилось о Москве, об оставленных там близких. Жена, мать... Как они там? Посмотреть бы. Нахлынуло чувство нежности и грусти. Всякий раз, когда это чувство появляется, — а оно появлялось уже не раз в самые жуткие и тревожные минуты, — Скворцов старается сейчас же подавить его думами о деле, о боевых задачах и планах. Но теперь почему-то не хочется этого делать, — пусть оно владеет им. Приятно пережить эти минуты.

За окном ночь и тишина. В соседних комнатах тоже будто нет никакой жизни.

Над столом у него слабо горит лампа, которую он только-что привернул; сейчас ляжет. Комиссара не дождешься: рассказывает красноармейцам о внешнем положении страны. Вернется нескоро.

Командир начинает медленно раздеваться.

«И писем нет. Живы ли? Слетать бы на аэроплане на одну ночь. Туда пятнадцать часов и оттуда пятнадцать. А там — всего только одну ночь..» думает он, стягивая с правой ноги башмак.

В коридоре — неожиданно скрип половиц и шорох. Командир инстинктивно хватается за револьвер, выжидающе смотрит на дверь.

Но за ней снова тихо. Он кладет оружие на прежнее место, стараясь сделать это неслышно, и опять уходит в свои думы; руки лениво развертывают с ноги грязную обмотку... «Если бы это было возможным...»

Вдруг снова шорох, уже яснее и совсем рядом: невидимая рука нашаривает скобку.

Командир опять схватывает наган и в одном башмаке, полусогнувшись на табурете и пряча револьвер за спину, звериным зорким взглядом впивается в дверь. Последняя неслышно отворяется, и, к великому своему изумлению, он видит перед собой ту красивую, большеглазую женщину, которую утром встретил у колодца. Она потупила взгляд, зарделась, смущенно перебирает складки голубой праздничной юбки, что-то хочет сказать и не решается. Командир медленно вытягивается перед ней, с босой ногой, с растерянным, непонимающим взглядом, с нелепо зажатым в кулаке револьвером.

— Вы что? У вас какое-нибудь дело ко мне? — наконец, выговаривает он и с внезапным приливом досады швыряет наган на постель.

Женщина все еще молчит, в волнении кусает губы, потом, овладев собой, решительно поднимает голову:

— Я пришла к вам... Старики прислали...

— Зачем? — Командир почувствовал в своем голосе странную ноту и пробежавшую по телу изнутри горячую волну. Какое-то предчувствие, сладкое ожидание чего-то, еще не оформленного. — Зачем вы пришли ко мне? — повторил он тихо и раздельно, ясно ощущая, как в его висках колотится кровь.

Женщина опять взглянула на него смело и просто, четко выделяя каждое слово, медленно вымолвила:

— Пришла к тебе ночевать... — Потом она сразу осунулась и почти сквозь слезы, скороговоркой, путаясь, начала упрашивать: — Не губи нас! Ну, что тебе стоит? Оставь нас! Вся деревня просит!..

Командир Скворцов стоял перед ней смущенный, заполненный противоположными ощущениями. Овладев собой и глядя в упор на свою необыкновенную гостью, он почти выкрикнул:

— Вы с ума сошли! Вы не знаете, что говорите! За кого вы меня принимаете?.. —Он взволнованно отвернулся, шагнул к столу и запутался в болтающейся обмотке.

Тут только заметил непорядок в своей обуви. Сконфузившись торопливо начал надевать ботинок.

Женщина молча стояла в прежнем положении. Командир снова выпрямился:

— Что же вы не уходите? Я вас спрашиваю — почему не уходите? Сейчас же уходите!

— Не губите нас. Не губите меня... я — солдатка. Мужа убили. Мне все равно... так старики решили. Если прогоните, я утоплюсь!..

— Чорт знает, что такое! Какая дикая, возмутительная история! — Командир стиснул зубы и с ненавистью отшвырнул ногой попавшийся на полу окурок.

Вспыхнувшее возмущение у него стало вытесняться другим, более сильным. Многомесячный голод чувства, заглушаемый до сих пор свистом пуль, видом крови и постоянным ожиданием смерти, неожиданно сверкнул искрометным зарядом. Командир остро ощутил самого себя и свою молодую, не растраченную силу. Но, хватаясь за последний остаток рассудка и боясь смотреть на женщину, тянувшую его к себе всем своим существом, он глухо выкрикнул:

— Уходи! Сию же минуту уходи!

Та стояла не двигаясь. По щекам ее ползли слезы.

До слуха командира неожиданно донесся из коридора подозрительный шопот и крадущиеся шаги. Отстранив женщину, он быстро отворил дверь и увидел поспешно отскочившего хозяина.

— Уронил, никак не найду, — сказал смущенно старик, шаря по полу рукой. — Деньги уронил.

Скворцов взял женщину за плечи и, вытеснив ее мягким движением в коридор, плотно затворил за ней дверь. Снял со стены висевшую дорожную флягу со спиртом и налил из нее полстакана. После первого же глотка ударило в голову и в ноги, как никогда раньше не ударяло. Опорожнив стакан, он сел на постель и громко расхохотался.

Утром командир Скворцов уехал из деревни раньше своего отряда. Уехал, сурово отказавшись от приготовленного чая и горячих сметанных шанег, которые чем-свет напекла для него хозяйка...

***

Павел Низовой. Художник: Василий Сварог. Публикуется по журналу «30 дней», № 11 за 1928 год.

Из собрания МИРА коллекция