«Забавы». Сергей Буданцев

1.

Канонада стихла ночью, и к утру жители должны были подчиниться новой власти, по счету восьмой. Перед этим, после деникинцев, городом с неделю владели красные. Никто еще не знал имени батьки, занявшего город. Ночью по тихой, обычно, Старооскольской улице гремело отступление: ржали лошади, скрипели колеса орудий.

Обыватели тревожно дремали, не раздеваясь.

В квартире вдовы ветеринара Душечкина, Марьи Михайловны, полуслепой и приглуховатой старухи с неподвижным лицом, сбились остатки трех семей. Вдова жила с племянницей подростком, Таней. После гетмана из Киева приехал сын, военный врач с молодой черноглазой женой Настей и четырехлетним толстяком Валькой. Еще при первых большевиках вселилась по ордеру в ветеринаров кабинет хмурая, костлявая женщина Анна Власьевна, жена комиссара советского полка, питерского рабочего, — она так и не успела эвакуироваться. Можно не считать еще чужую няню, бабку Веру, которая просто спустилась сверху, где ее оставил стеречь имущество драпанувший с Деникиным домовладелец.

За Валькой женщины ухаживали, как за султаном. Бабка Вера стащила со второго этажа три ящика с игрушками хозяйских детей и завалила целый угол в столовой ворохом ярких кукол, барабанов, мячей, кубиков, труб, автомобилей, плюшевых медведей, — скрипящего, поющего, гремящего добра.

Доктор, Душечкин-младший, больше недели не выходил из больницы. Женщины жили одиноко, напугано и дружно. Только комиссарская жена держалась как-то на отлете и настороже. На нее не хватало огромной пуховой шали, которой по вечерам кутались, прижавшись тело к телу, ее сожительницы.

В то утро мир, изнуренный гражданской войной, тифом, голодом, заглядывал в комнаты мартовским сияньем луж, ослепительных сосулек, царапался в стекла черными ветвями тополей. От ночной стрельбы осталась звездообразная дырочка в верхнем стекле.

Бабка Вера, сухонькая, сварливая старушонка, только что вернулась с базара, где бесстрашно искала хлеба и не нашла.

— Тачанки прошли с пулеметами, — рассказывала она, — штук сто. Потом кавалерия скакала с музыкой, все «Яблочко» играли. Полушубки какие богатые!

— Как атамана-то зовут? — допытывалась хозяйка.

Бабка оглядела пустой стол с порванной клеенкой, на которой не осталось даже крошек от съеденных сухарей, стояла неубранная чайная посуда, и почему-то рассердилась.

— А я почем знаю. Ангел что ли, не то дьявол-антихрист. Только, поверьте слову, не меньше трех дней будут грабить. И не повезут мужики хлеба в город.

Комната как будто потемнела. Душечкина крестилась бледнея, племянница зашикала на рассказчицу, всплеснув тонкими, угловатыми руками. Та окончательно разгневалась:

— Коль не нравлюсь, уйду! Голодом без меня насидитесь.

И она долго еще ворчала, громыхая чугунками на кухне. За обедом поели вчерашнего супа и мятого картофеля без хлеба. Валька заныл, требуя молока. Бабка Вера, ни на кого не глядя, поцеловала его в толстые, багровые, как бы наспанные щечки и отправилась на соседнюю улицу, к знакомой молочнице. Комиссарша Анна Власьевна сказала ей вслед:

— В нашем курятнике самая храбрая птица-бабушка.

И всем стало завидно, что есть такие люди, которые не киснут взаперти, а гуляют, расправив плечи, по свежему, пахпущему талым снегом и навозом воздуху.

На улице беспорядочно стреляли. В форточку слышался звон шпор, лязг оружия и матерная брань новых хозяев города, сновавших по богатой и тихой Старооскольской улице. Таничка стояла грудью к печке, вскидывала вверх руки и прижимаясь к теплым изразцам, ныла:

— Господи, тоска какая! Хоть бы ограбили.
 

2.

Пятеро молодцов Стальной анархической роты из личной охраны батьки задержались на дежурстве в штабе, к началу грабежа не поспели, да не очень и жалели об этом: город чистили уже раз шесть.

Гришка Грехов, льноволосый костромич, завязший на Украине, и бывший фейерверкер, усатый и черный, как жук, Игнат Вахета — неспешно шествовали по середине улицы, беседуя как раз насчет этого. Трое остальных, не столь маловерных, шастали по дворам. Особенно отличались два брата Божко, жадные, как маклаки. Они забегали в каждый двор, натыкались на своих, озабоченно тащивших самовары, и спешили дальше.

Младший брат поймал курицу, отрубил ей голову, и за ним тянулся длинный кровавый след. Семнадцатилетний Янек, отставший от Петлюры ради идеалов анархизма, изредка сообщал Игнату результаты поисков и разочарованно стрелял из нагана в белый свет.

— За медной посудой гоняться нечего! Ее даже на самогон мужики не меняют, — говорил Гришка. —Вот граммофон достать! Скука.
 

3.

В дверь на кухне, со двора, сильно постучали. Женщины бросились из столовой кучкой. Вдова молитвенно шептала:

— Хоть бы бабка была здесь.

Стук продолжался. Женщины мялись в коридоре, медленно продвигаясь к кухне.

Стук усиливался. Глухое бумканье сопровождалось дребезжаньем. Били чем-то тяжелым, должно быть прикладом винтовки.

— Кто там? — спросила Анна Власьевна, еле шевеля белыми губами.

Но в ответ ни с чем несравнимым, переходившим в рычанье стен, громом грохотала дверь.

— Кто там? — кричали женщины так же отчаянно, как стучали извне. За окнами царил белый день и от его страшного, безжалостного света они были отделены лишь условными перегородками стекол. Скорлупка жилища, защищавшего их существование, оказалась такой же некрепкой, как борта лодки, затертой льдами. Должно быть женский визг проник в сени, стук прекратился, хриплый мужской голос оказался так близко, как будто произнес кто-то из-под шапки-невидимки:

— Открывай солдатам вольного народа!

— Что вам надо?

— Оружье ищем, офицеров.

Но сорванный фальцет вмешался с грозным озорством:

— Открывай, чего там! Грабить идем!

— Не откроем! — взвизгнула Таничка.

Бас равнодушно отозвался:

— Дверь вышибем.

Вдова, тряся головой, прошамкнула дряхло и бессильно:

— Открывайте, Анна Власьевна, все равно остались только горшки.

Теснясь, гремя оружьем, поводя стволами револьверов, вошли пятеро молодцов анархической роты.

— Ложись на пол! — крикнул сорванным фальцетом Янек.

— Кого ложить? Бабы же! — проворчал Вахета, опуская наган.

От вошедших шел самогонный дух. Пу-леметные ленты на полушубках напоминали оскаленные зубы. Скучливо поглядев на женщин и настороженно на дверь в коридор, Гришка промямлил:

— Граммофон е? Граммофон мы шукаем.

Он произносил украинские слова издеваясь.

— Нет у нас граммофона, солдатики, — слезливо отвечала вдова, мигая белыми слепыми глазами. — И не было никогда. Да и зачем он в такое время.

— Брешет! Побачим. Ковырнем штыком.

И Янек залихватски усмехнулся.

— Может, пластинки есть.

Гришка кусал красные, злые губы, раздражался, поскрипывал ремнями франтовского снаряжения.

И все, тоже злобясь, двинулись в комнаты, оставляя на половицах желтые навозные следы. Младший Божко помахивал безголовой курицей. Они, видимо, привыкли к чужим домам и даже в дело грабежа не вносили ни суеты, ни излишних криков. Заглядывали в двери с таким видом, словно давным-давно присмотрелись к этому разоренному мещанскому уюту. Мебель у вдовы была дешёвая, потертая, помятая. Сколько-нибудь занятых мелочей не наблюдалось. Налетчики обошли четыре комнаты, безразлично и поспешно, как квартиронаниматели.

А в пятой, в столовой, хандрил Валька.

Он слышал стук и разговоры вдалеке, но они показались ему неинтересными, Только-что он открыл секрет завода у паровозика железной дороги, дорогой игрушки. Нужно повернуть ключик сбоку и поезд из пяти тяжелых массивных вагонов, бодро дребезжа, обегал несколько раз рельсовый круг. Конечно, приятно добиться действия замечательного механизма. Валька гонял поезд уже с четверть часа. Теперь он жаждал восхищения зрителей, привычного яда. В одиночестве гордость его иссякала, оставляя чувство тоски и ощутимой боли в плечах от неудобного положения, в котором он следил за движением поезда. Увидав солдат, Валька захлопал в ладоши и закричал:

— Смотри, ездит!

Мать его, черноглазая Настя, дрожавшая за спиной Анны Васильевны, вспленула руками и бросилась между ребенком и солдатами. Она стояла посередине комнаты, как бы распластанная на невидимом кресле.

— Брешет! — проговорил один из братьев Божко и оттолкнул бабу,

Паровозик, гремя, бежал по кругу. Льноволосый Гришка зашелся беззвучным хохотом:

— Ай, паразиты, — до чего додумались. Ну, малый, покажи.

Мальчик, важничая, крутил ключик. Взрослые, не дыша, смотрели в центр круга, где совершал свои магические действия крохотный человечек. Янек присел на корточки.

И чудесный паровозик поволочил состав.

— Крути, Гаврила! — крикнул Гришка Грехов. — А ну, дай мне!

Он сел на пол. Валька великодушно уступил игрушку: «На». Потом он вытащил из груды сокровищ любимую обезьянку с секретом: дернешь за хвостик — плюшевые конечности судорожно вскидываются вверх.

— Ногается, — сообщил Валька и передал обезьянку старшему Божко.

Через четверть часа все пятеро солдат Стальной анархической роты сидели на полу, расстегнув полушубки, дружно гоготали и могучий пот струился по пьяным красным лицам. Гришка облюбовал музыкальный ящик, тренькавший «Во саду ли, в огороде». Вахета изумлялся закрывающимся глазам большеголовой рыластой куклы, едва Удерживаясь от желания поцеловать ее румяный, круглый подбородок. Братья складывали по картинкам кубики. А Янек, тщательно разрядив наган, щелкал курком перед самым носом визжавшего от восторга Вальки. В комнате круто пахло лошадью. Веселая вышивка из солнца, оконных рам и тополевых сучьев волочилась по полу, играя на брошенном вооружении, карабкалась по спинам, зажигая кончики нечесанных волос. Женщины удивленно совещались в коридоре. Вдова, хныча, шамкала:

— Все, все унесут. Так, стащат, позабавятся, поломают и бросят. Что валина рева будет!

Невестка ее предлагала спрятать, что поценнее. И женщины поспешно снимали дешевые сувениры, серьги, колечки.

Но шли минуты. И тени длиннели на улице. И воздух густел. И напряжение сменялось усталостью и равнодушием. А из столовой доносился ражий хохот Вахеты и вскрики Вальки. И гремела железная дорога, и тренькал музыкальный ящик.

— Может, начальство ихнее позвать? — спрашивала Танечка. — Не смеют они! Можно пожаловаться.

Настя безнадежно отмахивалась.

— Кому? Хоть бы бабка вернулась. Боже, что с ней в самом деле?

Жилица прошла к себе в комнату, посмотрела в окно, вернулась, встала в дверях.

— А в городе все стреляют, грабят. А мы уцелели. Эти нас не ограбят.

И она начала, угловато и непоследовательно, рассказывать о своем муже, о котором никогда не говорила. Но слушавшие не нашли странной ее откровенность.

— Он из простых, — говорила она, — из крестьян, но с детства на Обуховском заводе. — Она осеклась. — Такой же точно ребенок...

В семнадцатом году мы в Питере жили. И он уже в городскую думу гласным прошел, и стали мы существовать материально лучше. Но работа была страшная: заседания, митинги, мобилизации. А он все-таки урывал время и бросался на какие-то детские развлечения. Сначала марки собирал, потом фотографией занялся, потом монтекристо купил. Брат мой над ним издевался: «Какой же ты, Федя, политик, ты — гимназист!» И жилица тихо всхлипнула, прижав платок к глазам. И женщины поверили в то, что все обойдется. Вдова сказала невестке:

— Поди чаю им предложи, Настя. Может, помилуют.

4.

Бабка Вера вернулась, молока не достала, еле жива выбралась. Соседний дом разгромили, по ее словам, до тла.

— Я уж и вас не чаяла целыми найти. Насильничают беспощадно.

Ей шопотом рассказали о том, что в доме сидят укрощенные бандиты, что они собираются чай пить, и что пытались ворваться другие налетчики, но их не пустили.

В дверях кухни появился огромный черноусый Вахета. В одной руке у него висела давешняя курица, а на другой, свалясь головкой на его непомерную грудь, спал утомленный волнениями Валька. Анархист смущенно шевелил усами.

— Вот, бабы, — сказал он женщинам, окружившим капризничавший самовар, — ощипите квочку, вечерять будем, а я сейчас в штаб за самогоном и за салом пошлю. Кто же у мальца мама? Надо отдохнуть положить.

И он бережно передал Насте ребенка, урча что-то насмешливое и невразумительное.

Так же смущенно, не глядя в лица, ни на разбросанные по полу игрушки, Янек приглашал женщин, по поручению старших, выпить самогоночки и закусить.

Они ушли поздно вечером.

— Ежели обижать будут, прямо в штаб бегите, —сказал Вахета. — Игната Елисеича спросите, меня то-есть.

— Благодарим за забавы, — сказал беззастенчивый костромич, Гришка Грехов. — Расслюнявились наши стальные анархисты.

И они удалились в тревожную, раздираемую выстрелами и криками тьму измученного города...

***

Сергей Буданцев. Художник: Г. Салтыков. Публикуется по журналу «30 дней», № 7 за 1928 год.

Из собрания МИРА коллекция