«Непринятая любовь». Алексей Платонов
Пятьсот метров над уровнем моря, — так торжественно определяется автором высота, на которой пышно и замкнуто расположился санаторий. Великолепной высотой дышит горное озеро, колыхая в волнах прибрежный валун, точно загорелое тело пловца.
На такой высоте дышится втрое легче, чем в удушливых пыльных низинах. Там в будничном беспокойстве скрипят зубами железа города, терпкие от керосинового пота.
Железные желудки трамваев едва успевают переваривать человеческий фарш... Лидия Николаевна помнит: хорошо уезжать оттуда, на два месяца освободив себя от женотдела и прочей работы.
После чая Лиду выносят на парусиновой раскладной койке к озеру. Облитая кипятком зноя, она следит, как озеро шевелит плавниками волн, точно длинная дремлющая рыба. Над озером властвуют небеса. Вода живет цветом неба: закатами, облачностью, синевой. Пахнет водорослями, смолой хвойного леса, цветами обширных клумб.
Ничто человеческое не нарушило дикой красоты этих мест: озером, лесом, горами прошли века. Вечерами Лида любит следить, как из-под стыдливо опущенного века месяца небо любуется своим отражением в озере. И больная тоже глядит на небо, потому что на курорте нельзя на него не смотреть.... Галина Чирко — подруга Лидии Николаевны — уверила ее, что это развивает мышцы шеи и делает глубоким дыхание.
Галина Чирко физкультуру знает отлично.
Наверно, она родилась в купальном костюме...
Здесь глубокое дыхание вполне безопасно, — раскаленные прутья падающих звезд неустанно выколачивают из воздуха пыль.
Сквозь стеклянной чистоты воздух на луне, как на крышке карманных часов, видна 56-я проба.
***
В основном пейзаж исчерпывается приведенными выше красивыми описаниями, отлично удавшимися автору. Кстати: за это время успела утомиться и Лида.
Ультрафиолетовые лучи, которыми лечили ее, никак не могли уговорить термометр хотя бы на один градус. Удушливый кашель не прекращался, — он высушивал кожу лица, набивал чахоточный румянец на щеки. Невероятная палочка Коха работала с такой добросовестностью, точно человеколюбивый профессор занимался в свое время вовсе не ею, а торговал клистирными трубками.
От всего этого больной, под ключицы которой можно было запрятать по портсигару, становилось трудно дышать. Автор определил ей крайне тяжелую роль. С готовностью уступила бы она свое место в рассказе самому автору, привыкшему получать гонорар за мученья своих героев...
Ее глаза были закрыты парафиновыми веками. Слабой рукой она отбивалась от мухи, и та, расправляя крылья, перелетала с подбородка на лоб, точно крошечный алюминиевый планер, крепко привязанный к лицу шелковинкой.
Внезапно больная ощутила на своей руке другую прохладную от влажности руку, принесшую запах купанья и яблок. Боковая жердь койки, обитая парусиной, с легким скрипом поддалась вниз под телом Галины Чирко. Не раскрывая глаз, Лидия обрадованно встретила нежное пожатие руки...
Милая Галя! — она тратит на нее время, которое можно заставить летать за парусом лодки, или хвататься за копыто коня. Лиде следовало бы отвадить Галину от бесцельной потери времени у ее неподвижной койки, похожей на противень с позабытым, высохшим пирожком.
Хорошо быть красивой, здоровой, смеющейся. Тело Галины вычерчено великолепным чертежником. Лиловая тень от нее напоминает гравюру, достойную самой светлой стены художественной галереи. Завтра Галина уезжает в Харьков. Там она учится в хореографической студии. Она скоро начнет пожинать лавры ногами, безупречными во всех отношениях.
Она хорошо подремонтировалась в санатории. Верховая езда, купания, лодка... В седле Галя чувствует себя ковбоем, хотя местные рысаки придерживаются о ней особого мнения. Впрочем, лошади здесь поголовно страдают катаром желудка и скептическим отношением к жизни.
Гораздо веселее кататься на лодках. Кругом прекрасный вид на берег. Закроешь глаза, — кажется, что летишь пилотом по воздуху на высоте тысячи метров...
О лошадях Галина рассказывает, заливаясь хохотом и румянцем. Она наверно умела уже смеяться, когда ее мать еще стонала от боли. Она говорит, легко касаясь плеча больной, чтоб облегчить ее кашель:
— А Россинантов здешних я никогда не забуду. Они уяснили себе, что земля круглая, и, если мчаться по ней все прямо, непременно вернешься на исходное место.
Тогда стоит ли вообще торопиться куда бы то ни было!
Балеринам голос для работы не нужен.
Но Галина говорит певучим стеклянным голосом. Ее слова легко летят в зной, чтобы тут же растаять. Она гладит руку больной, почти неразличимую на кремовом покрывале. С пляжа доносится хохот всплесков, весело и бессвязно скользят слова, точно сухие косточки слив. Зерна смеха обдают теплым дождем лицо Лиды.
— Я рада за тебя, — говорит она Гале. — Не забывай мне писать... Ты что-то хотела рассказать на прощание — говори...
Галине хочется, чтобы у нее получилось грустно, но стеклянный голос как сон прозрачен и слова летучи как песня:
— Обязательно расскажу! — говорит она, очищая для подруги яблоко. Ее пальцы обильно сочатся соком яблока. Запах сока приятно щекочет ноздри больной. Еще поворот, и лента счищенной пестрой кожицы коснется гравия, а к мясистой ее стороне прилипнут бисерные крупицы кварца.
— Я в первый раз хочу рассказать об этом, — сознается Галина. — Люди охотно рассказывают о таких вещах случайным попутчикам в дороге, надеясь больше с ними не встретиться. И вот, если они повстречались опять, рассказчику становится неудобно. Но мы, наверно, больше не встретимся, мне краснеть не придется...
Глазам Галины пейзаж представляется так: справа сонное озеро с пляжем вдалеке, за которым зеленеет березовый, с примесью сосны лес. По голубому лугу озера пасутся белые паруса лодок. Желтый, замшевый пляж расшит блестками мокрых тел выбегающих из воды купальщиков. Ослепительной белизны солярий кажется выточенным из меловой скалы. По его боковой стене летают стеклянные чайки отраженного от волн света. Порыв ветра — и солярий взметнется ввысь, полетит над озером дирижаблем, вытянутым как веретено.
Слева дыбится вторая шеренга гор. Дорога уходит между горами и лесом у озера.
Желтая дорога юлит, — она извивается зигзагами человеческой жизни. Вот здесь ей хочется взлететь высоко на гору. Но у дороги захватывает дыхание, и она падает стремглав вниз. Лес вновь отбрасывает ее в сторону, к подножию другой горы. Быть может, таков и путь жизни Галины Чирко.
Дорога где-то должна оборваться. Не у того ли вон кедра, что стоит, точно рослый парень в дверях, между двух далеких холмов. Может быть, это игра перспективы, — ветви кедра вцепились в холмы, будто сбираясь выкорчевать их из земли. Но дверные их косяки грозят сломить кедру кости.
Нет, холмы устояли на месте. Ветер качнул ветви кедра, и они повисли беспомощные, как потерявшие силу руки Артура Олендэра, о котором рассказывает Галина Чирко. Повесть Галины звучит искренно, хотя и не вызывает грусти. Я уверяю читателей, — автору нелегко такую повесть придумать. Жизнь всегда поступает несколько иначе, чем хочется сочинителям.
Но читатели требуют интересного чтения, потому что сами они живут будничной, не придуманной жизнью.
***
День знакомства с Артуром Олендэром Галя отлично запомнила. Этот белокурый латыш вошел в ее жизнь, как собрание сочинений Лермонтова, в котором нельзя ничего забыть.
Апрель во что бы то ни стало старался создать себе репутацию слякотных дней Октября. Календарь немедленно следовало перепечатать в обратном порядке. Грязь перестала стыдиться своего имени. Полные бурой ледяной воды выбоины в тротуарах готовы были выдать себя за озера Швейцарии. И все же дырявые туфли на ногах Гали упорно казались маминому кошельку новыми. Галя в то время уже училась танцевать и на правах балерины раз в месяц с членами драмкружка усердно мыла в клубе полы. В клубе было тепло, когда человека, кроме стен, грели валенки, шуба и шапка. Галя, конечно, мыла полы босиком. Это хороший рецепт для немедленного приготовления насморка. Она вышла из клуба с мокрым носовым платком. Пришлось нанимать извозчика. Он заломил тридцать тысяч рублей, но она доказала ему, что и пятнадцать тысяч не разломят его здоровья.
В то время бумажные деньги летели вниз с быстротой, обгоняющей падение метеора.
Уже над совзнаком молодо смеялся кошачьим глазом червонец. Извозчик привез ее к дому и заявил, что за время их переезда деньги упали на 75% — вместо пятнадцати ей придется заплатить двадцать пять тысяч. Чтобы вышло внушительнее, извозчик слез с козел и грозно надвинулся на нее, сжимая в кулаке рыжую, огненной ярости бороду. В этот момент Галя почувствовала, что она на всю жизнь возненавидела лук: она заплакала, — кошелек у Гали был воспитан на мечтах о подлинном коммунизме, предполагающем полное уничтожение денег.
Именно в эти беспомощные минуты в ее жизнь властно вступил Артур Олендэр.
Было далеко за полдень, и усы его показывали без четверти три. Ему очевидно было некогда долго расспрашивать, почему плачет перед извозчиком девушка. Извозчикам полагается сидеть спиной к людям, а грустить перед ними должны только лошади, и то необязательно головой.
Извозчик на глазах Гали сразу стал маленьким. В запах лука вмешался другой, неопределенного цвета запах оттого, что извозчик обильно вспотел... многие при виде нагана неожиданно для себя, потеют.
Олендер взял извозчика за кушак, познакомив его с переживаниями летчиков.
С трудом разыскав себя на пролетке, извозчик зашипел, как давно нечищенный примус, раздувая клочкастое пламя бороды и усов. Его лошадь рванулась вперед с такой силой, точно ей до боли опалило пламенем зад. Это рассмешило Галину и Олендэра. У нее сразу высохли слезы, знакомство их состоялось.
— Вы очень злой человек, — польстила она Олендеру.
— Зубами могу разорвать любого! — скромно сознался он и добавил: — Пуще всего не выношу в людях рвачества...
Случайно ли, нет ли, но эту фразу Галина запомнила хорошо. Она измерила его пристальным взглядом. У него были большие растопленной синевы глаза. Она увидела в них себя, глянцево освещенную солнцем.
Он был в лаковых сапогах, в толстовке, плечистый и стройный, точно гитара, глазасто украшенная перламутром.
О таком парне приятно рассказывать, потому что рассказывал люди вновь переживают то, о чем они говорят. Он оказался отличным товарищем, — от дружбы с такими людьми мир становится чуточку шире и выше. В его присутствии, например, все начинало звучать музыкальней обыкновенного. Вещи во что бы то ни стало старались казаться новыми, только что принесенными из магазина.
Артур принимался играть английским желтым картоном общей тетради, и под его пальцами лакированный картон булькал точно вода. Он трогал басовую струну гитары, и она чувствовала себя вдвое моложе Шаляпина. Одним словом, потолок Галиной комнаты завидовал полу, по которому шумно ступал Артур, а вещи — зеркало, полированный столик, графин — старались дольше держать в себе его отражение, отпечаток руки или легкий дымок дыхания.
***
Олендер был скуп на россказни о своей работе, но все же Галине удалось узнать, что гражданскую войну он проработал в тягостной обстановке военного трибунала. Еще до работы в трибунале он побывал на фронте начальником пулеметной команды под Екатеринодаром, Ростовом, Котлубанью. Потом вместе с колонистом Гордоном формировал он в Саратове Отдельный железный батальон.
Там в отряде и познакомился с выдвинувшимся из крестьян Макаром Бражкиным, дружба с которым связала его на всю жизнь. Бражкин, назначенный председателем ревтрибунала, уговорил Олендэра пойти работать с ним вместе:
— Я малограмотный, — говорил он, пощипывая рыжую щетину на старческом сморщенном подбородке. — Что с того, что партийность моя с первого дня.
У меня и родной брат в 905 году повешен в петлю режимом, да со всего с этого грамотнее не станешь. Мне поддержка нужна. Пойдем со мной, Олендир, судить. Присмотрелся я, вот как в тебе уверен — разумный, прямой души человек...
Они проработали вместе с Макаром четыре года. Это нелегкая работа — судить людей в трибунале в военной спешке под грохот орудий.
Олендэр вышел из трибунала измотанным, но, только покинув трибунал, он почувствовал и осознал, насколько измотала его работа. В лечебной комиссии ЦК ему предложили полугодовой отпуск под строгий врачебный надзор. После этого назначили директором одного из заводов на Украине.
Но не успел он проработать и год, как потребовалось возобновить на тот же срок отпуск. Четыре месяца провел Артур в санатории для неврастеников. Его выпустили оттуда успокоенным, но настрого приказали в течение двух месяцев к работе не приступать. Тогда он поехал в Харьков и тут познакомился с Галей...
Олендэр показал ей свою фотографическую карточку первой поры работы в трибунале. Он был снят на ней вместе с Макаром Бражкиным. Бражкин показался Гале комичным, наглухо застегнутый в тугую поддевку, перешитую из красноармейской шинели. Маленькое сморщенное лицо Макара говорило о пройденной им длинной трудовой жизни.
Лицо же Олендэра на карточке было девически нежным. В то время у него еще не было ни одной морщинки на лбу. Что должны были пережить за эти годы его глаза, чтобы стать такого стального отлива. Конечно, лицо его теперь стало мужественным. Сильные черты его говорят о суровости, долго сковывавшей человека железными шорами.
Он стал часто бывать у Галины. Он устраивал для себя в ее комнате «мертвый час», к которому привык в санатории. Приходил с газетами, заваливался в качалку, оставшуюся в комнате Гали от бежавших за границу хозяев. Галина спокойно занималась своей работой на другом конце комнаты за столом. Временами она украдкой взглядывала на Артура. И иногда замечала — глаза его становились ужасными: комната превращалась в глыбу прозрачного льда, в которую вмерзли стол, стулья, вещи.
Тускло глядели сквозь лед фотографии брата и матери. Даже летящие мухи казались вмерзшими в это стекло, и Галина не могла сдвинуть в ледяной глыбе руку,
— Что с тобой? — спрашивала она Артура. — Что хмуришь брови?
— Да тут суд над правлением ГУМ'а будет. Головотяпов набрали в правление. Неумелость, халатность, а рвачи этим пользуются.
Она не вступала с ним в споры. Он успокаивался, и в его глазах, в его голосе вновь звучал всей своей музыкальностью мир. Нетрудно было бы в его чтении переложить на ноты программу и устав РКП.
Потом, отдохнув, он уходил, а комната продолжала в ушах Галины шуметь, точно морская огромная раковина, и под ее аккомпанемент Галина репетировала урок танца из Скрябина.
Месяца через два он должен был уехать обратно на свой завод. Был металлистом по профессии. Его отец в свое время работал на Балтийском заводе, и ему удалось устроить еще подростком Артура в школу заводского ученичества. Школа эта походила на теперешние фабзавучи. Там обучал добросовестный инженер из немцев. Он выработал из Артура хорошего фрезеровщика, и — главное — сумел воспитать в нем преданность своему делу. Артур рассказывал с прежней своей работе с восторженностью. достойной ученика Эдисона. Но на завод он собирался теперь без большой охоты.
Инженерный состав завода, во главе которого он стоял, представлялся ему осиным гнездом. Рвачество процветало и там, и оно не раз, хмуря ледяные глаза, вспоминал в борьбе, которую ему приходилось вести, будучи на этом заводе.
— С удовольствием пошел бы к станку! — говорил он нередко. — Я наверно на фрезере и работать уже разучился. Ты не знаешь, что это за скрипка. Поет, ну понимаешь, работаешь, а он под рукой поет.
На этом станке все можно выточить: не говоря о шестеренках, любую кривизну, вот такую, как твои щечки! Не станок — соловей!
— Ну и что-ж, пойди к своему станку, — соглашалась охотно Таля.
— Не пустят.. — встряхивал Артур шевелюрой. — Примут за дезертирство и будут правы. Совесть замучает самого. А спокойно работать трудно. У меня в трибунале другая кровинка выработалась: как что не так, начинает в жилах стучать — в глазах темнеет! За горло хватануть тянет!..
Потом он уехал. Он писал ей оттуда.
Все же письма его были радостны. Дела завода шли лучше, чем ему рисовалось ранее. Но одно из писем было особенно радостным для Галины. Он писал, что его переводят на крупный металлозавод, в город, где в те годы училась Галя...
***
Галину внезапно перебила автомобильная сирена. Пронзительный вой напоминал смертельно разочарованную собаку, решившую захлебнуться в собственном визге. Длинным воем, точно хлыстом, авто захлестнул дремотное солнце и потащил его с полудня за собою на запад.
Галина взглянула на солнце, — в это время в соседнем санатории ударил к обеду гонг.
Медные звуки его овладели пространством так: с солнца сорвался и медленно поплыл вниз оранжевый звонкий круг, за ним — второй... третий... Постепенно, один за другим, они растаяли, выцвев, не переборов синевы. Все же почему-то не запахло столовой, — ветер осторожно пронес мимо свежую охапку резеды.
— А я думала все еще одиннадцать часов дня! — отметила удивленно Галя. — Впрочем у нас обед на час позже, я успею досказать все...
...Ну что-ж, она вновь обрела своего Артура, но от этого им стало не веселее. Завод только-что развертывали после консервации. Новый состав инженеров, новая
бухгалтерия, новые заместители. Он опять стал часто бывать у Галины. Как никак, они были знакомы уже три года. Галя стала на три года взрослей: ей исполнилось девятнадцать.
Конечно, она по полету извозчика знала силу рук этого парня. Но ей вскоре пришлось завидовать толстовке, кепке Артура, вещам, к которым он прикасался. Он бережно касался ее руки, только когда здоровался и прощался. Потом она, закрывая глаза, была готова целовать свою руку, потому что он трогал ее. Он нечаянно разбил на ее комодике бюст Льва Николаевича Толстого. И Галя загрустила, что она не Лев Николаевич Толстой, что нос ее не похож на развалины пирамиды Хеопса, за который было бы нетрудно невзначай зацепить.
Они встречались и на городских собраниях коммунистов и комсомольцев. Галя прислушивалась на них к выступлениям Артура. Горячность, с которой выступал Артур, поражала Галину. Голос его становился металлически жестким, — в нем клокотало железо. Выступая по вопросам хозяйства и управления, он с яростью обрушивался на процветающее кругом рвачество и растраты, местами захватывающие и хозяйственников из коммунистов. Это, кажется, был пункт, на котором грозило ему помешательство. Разве не с этого началось знакомство с ним Гали. Она отчетливо понимала, как он сказал в первую же минуту знакомства:
— Пуще всего не выношу в людях рвачества!
В тот год растраты бушевали по стране. штормом. Судебные процессы о крупных из них не сходили со страниц газет. О количестве сравнительно мелких растрат не приходится и говорить. Артур даже пытался шутить на этот счет, правда невесело. Он говорил:
— Деньги — проказа человечества. Посидит человек около этой проказы минуту, и «проказника» уже надо тащить в тюрьму.
Говорил и так:
— Лучше броситься головой в Н20, или сгореть на огне в 3000°, чем совершить растрату.
Его отвращение, ярость, быть может, и страх относительно всяких растрат имели свою подпочву. Он высказал это в присутствии Галиной матери-старушки с видом молочной кормилицы, что наложило на нее отпечаток всеобщей несказанной доброты.
Голосом непреоборимой тоски Олендэр как-то сказал:
— Никак не могу постигнуть премудрости бухгалтеров. Негритянская грамота! Сколько жизней человеческих подсчитал, сколько железа через руки свои пропустил, а любая трешница бьет меня с перебором. Гляжу на цифры — муравьи с мошкарой воюют, не разберешь там, кто кого бьет. На курсы пошел — кредит да диабет... — (он коверкал слово нарочно). — Тебе про диабет, а ты про обед все думаешь... Вот подлец какой-нибудь тебя подсчитает, тогда садись в муравьиную кучу и думай, куда он деньги просыпал...
— А ты, сынок, не думай, — подсобила ему Галина мать, почесывая вязальными спицами висок под седой прядью. — Ты человека хорошего возле себя поставь, да в глаза ему и смотри. Придешь на службу, позови его и гляди ему в глаза, подлецу, пронзительно. Ежели выдержит, не заморгает, значит покуда еще не вор…
В парке, где Галина гуляла с Олендэром, все деревья стали похожими на него. Он заходил за Галиной в клуб. Если она не успевала еще выступить со своим номером, он садился в партер, смотреть ее танец.
Тогда Галину охватывала робость. Ей все казалось, что вместо танца у нее получается Виттова пляска. Не спасало и то, что в такие вечера зал заставлял Галину бисировать не менее четырех раз подряд.
— Ничего ногами работаешь! — хвалил Галину Артур. —Тебе снопы в этот час подкладывать — вместо тракторной молотилки управишься...
Зачем к ней приходит Артур? Он часто говорит про усталость и занятость. Разве соловей поет не для того, чтобы пением его наслаждались крошечные соловьиные уши. Все на земле устроено одинаково просто, — даже рыба уводит за собой в глубину похожую на нее рыбу...
Когда Галина об этом думает, она загорается так, что от нее можно для экономии зажигать примус. Что-ж делать? — она привыкла к Артуру. Его образ так врезался в ее память, что, даже закрыв глаза, она сможет пересчитать лучи морщинок вокруг его смеющихся глаз.
А он приходил к Галине все более и более усталым. Он еще пытался шутить, играть на гитаре, экзаменовать Галину к зачетам по общественным предметам. Вероятно, работа его была не из самых легких. Вряд ли обстановка завода была похожа, например, на балетную студию, где занималась Галина. Так бывает всегда, — человек берет жизнь впролом, пока не набьет себе на лбу шишку. Тогда он вспоминает и про глаза, чтобы пустить их дозором разведчиков на три шага впереди своей боли.
Это случилось осенью 1926 года. Артур неожиданно перешагнул порог клуба, когда последний луч солнца успел уже прыгнуть на подоконник, обнюхав за день все закоулки. Галина с подругами мыла полы, выполняя почетную общественную нагрузку.
Пахло распаренным деревом, напоминающим запах ошпаренных тараканов на кухне. Половина пола уже высыхала, потолок и стены удушливо запотели. В открытые окна рвался клубящийся озорной пар.
Артур окликнул Галину не своим, разорванным, голосом. Мокрая, босая, с высоко подоткнутыми юбками, из-под которых, пользуясь удобным моментом, хвасталось сиреневым цветом трико, она повернулась на его оклик. Ее встретили выеденные стужей глаза. Галина почувствовала, как тело ее покрылось гусиной кожей, а простор помещения клуба превратился в глыбу полярного льда. Она не успела прийти в себя, сообразить, что ей делать, — Олендэр крупными шагами ринулся к ней, разламывая ледяную глыбу, с головы до ног перекошенный световым рикошетом изломов. Он легко и жарко ухватил Галю на руки, как мандолину. Топот и крики удивленных подруг вылетели вместе с ней в дверь. И Галина запомнила, как абрикосовое от стыда солнце шарахнулось ей за спину.
Галя очнулась уже в своей комнате. Она очнулась с ощущением бешеной быстроты, рушащей мироздание, с полными бензинового перегара ноздрями, с тяжелей тряпкой в руке, от которой на полу натекла лужица. В глазах Галины плясали трясущиеся руки Олендэра, — они пахли вином. На столе выпукло зеленела опустошенная бутылка, а рядом розовато круглился недопитый стакан вина. Вино кровавой лужей было разлито по столу. На другой стороне стола, на берегу голубого пакета от фруктов, напоминавшего море и отдых, всей сотней своих зрачков укоризненно глядела на Олендэра гроздь винограда, сторонясь брошенного на угол стола нагана.
Все это не было обмороком: Галина стояла рядом с Артуром, глаза ее были открыты, из-под неоправленных юбок все еще выглядывало трико.
Только неделю спустя Галя вспомнила, о чем она в эту минуту разговаривала с Олендэром. Она убежала в другую комнату, — переодеться, привести в порядок прическу. Зеркало глянуло на нее родинкой на шеке, улыбнулось локоном, прилипшим к потному лбу. За перегородкой весело цокала стальной подковой «на память» похожая на лошадку швейная машина матери.
Галина вернулась к Артуру с чувством покорности, — так падает зрелое яблоко с ветви. Она робко подкралась сзади. Пахнущими земляничным мылом руками она разгладила его волосы, освежающе притронулась к воспаленным щекам ладонями.
Олендэр курил, — он с таким ожесточением всасывал в себя дым, точно курил последнюю папиросу в жизни. Галя выхватила папиросу из губ и швырнула окурок в разлитое вино. Окурок зашипев ткнулся бездыханным трупом в берег, где намокшей от бури скалой высился бронзовый кратер пепельницы.
— Артур, ты должен остаться здесь... навсегда, — сказала Галина нежно, со смелостью первой на земле женщины. — Останься со мной, Артур. Ты должен успокоиться, тебе нужен отдых. Тебе нельзя больше… Она охватила его шею руками. Поколения человеческих чувств обожгли щеку Олендэра огнем, толкающим на бунт, на ласку, на подвиг. И Галина обеспамятела, — потолок закачался в ее глазах, дробя и множа единственную электрическую лампочку на годовую продукцию электротреста, готовую всеми огнями рухнуть на голову девушки.
— Останься со мной, Артур! — нежно говорила она.— Столько раз я ждала тебя и отчаивалась, Думая что ты не придешь. У каждой девчонки есть парень, который ее не жалеет. Я устала... Я хочу чтобы снова была война, ты тогда наверно не будешь меня беречь...
Олендэр сидел, уронив голову на руки, локтями опираясь о стол. Галина ласково тянулась к его плечам, трогала кожу виска, о которую время жестко отстукивало секунды. Руки ее шумели на небритых щеках Артура. С Галей в эту минуту можно было сделать решительно все, кроме невероятного — покинуть ее, ничего с ней не сделав.
Так набухает соком жизни, омытое теплым дождем, прорастающее семя пшеницы.
Артур вырос над Галей неожиданно, как почтальон с телеграммой. Короткая телеграмма проволокой прочертила сознание, осталась навсегда в памяти:
— Этого, Галя, уверяю тебя, не нужно!
И Артур повторил высохшим, трудным голосом:
— Не нужно этого, Галя, уверяю тебя...
Он всегда приходил к ней только с желанием отдохнуть. Они три года дружили с такой трогательной простотой и спокойствием. Сегодня у него особенно тягостный день. Он знал, что придя сюда, он успокоит разгулявшиеся, как от прикосновения к обнаженным проводам, нервы, которые ему снова надо лечить.
И он не ошибся.
Он здесь хорошо отдохнул и может уже не завидовать путешественникам, отдыхающим на другой стороне земли, если они успели туда добраться. Галина мать в соседней комнате сердито и долго перебирает в буфете посуду. Сегодня, если судить по стуку, у нее посуды так много, что мама вполне завтра может открыть посудную лавку. Артур никогда не засиживался у Гали так поздно. Они и в дальнейшем будут друг другу сестрою и братом. Ему бывало здесь так хорошо, но остаться с ней навсегда он не может ни под каким видом.
— Не вздумай сердиться, Галинка, — говорит он, глядя на нее хорошими синими глазами. — Я тебя люблю больше, чем если бы ты мне была женой. Когда-нибудь узнаешь о всем. Будь здорова...
Он ушел, и время заходило взад и вперед по комнате, точно ослепло оно, а дорогу к двери забыло. Воспаленный взор Галины нащупал будильник. Он с язвительной откровенной улыбкой усами стрелок показывал без четверти три... ночи. Галина в слезах рухнула без памяти на пол...
В беспамятстве она пролежала в кровати неделю. А когда она, наконец, открыла глаза — комната напомнила ей об Олендэре, о памятном вечере, когда он едва не разрядил наган в свой висок. В тот вечер, за полтора часа до его внезапного появления в клубе, Артур написал на себя донос в ГПУ, будто он растратил 9000 рублей заводских денег. Он сам хотел наказать себя за то, что он не досмотрел, за то, что не нашел в себе упорства постичь кредиты и дебеты, которые его теперь подвели.
На другой день утром его засадили. Завод взбулгачился, рабочие и преданный Олендэру инженерский состав не поверили в виновность своего директора. На помощь им пришёл сам растратчик — второй зам главбуха. Он выдал себя кутежами, а главное — проигрышем в казино, которым он спьяна чересчур хвастался. О всем этом его и заставили товарищи Артура рассказать весело и непринужденно суду.
***
Bот и все... Олендэр добился командировки в Москву, в пролышленно-экономический институт. Он, зайдя к Гале, на прощанье сказал, смеясь:
— Еду грызть зубами кредиты и дебеты. Зубы все поломаю, но баланс под себя подведу, а то что-то сальдо мое не солено. Расти, Галя, — будешь большой, не забывай меня маленького. Чувствую, съедят меня эти муравьиные армии.
Иногда, — правда редко, — он пишет об успехах своих в институте, ни одним словом не напоминая о прошлом. Этим летом он отдыхает в совхозе «Зерно» у друга своего — Макара Бражкина, заведующего совхозом...
Последние фразы Гали Лидия Николаевна выслушала, опираясь на подушки восковыми локтями, Она глядела на пылающие щеки Галины с таким выражением, точно намеривалась сказать:
— Молодость неразумна!.. Хорошо, что буря эта прошла. Ты славная, хорошая девушка, оставайся такой, Галинка!
Но вместо этих слов Лидия Николаевна сказала другое:
— Галя, голубка, у меня, вероятно от жары, голова разболелась. Попросите, чтобы за мной пришли.
Галина тепло тронула ее руку и поднялась. Проводив ее бережными глазами, Лида достала из-под подушки письмо, поспешно развернула его, точно боялась, что это не то письмо, которое она получила сегодня утром. Но письмо оказалось тем самым, и Артур Олендэр писал в нем:
«Славная моя женка! Как ты поправляешься, как себя чувствуешь, почему так редко пишешь?
Если тебе самой писать трудно, продиктуй этой девочке, о которой ты мне писала. Если ты мне не будешь писать, я буду вынужден заведаться к тебе на курорт, в прелестях которого ты меня убедила. Только я тогда за себя не ручаюсь, вдруг примусь ухаживать за милой твоей подругой. Смотри, мне и за глаза уже нравится это имя — Галина...
Привет от Макара и сына его Сергея,
Apтyp…,
Совхоз „Зерно". 17 августа 1927 г.»
***
Алексей Платонов. Художник: В. Козлинский. Публикуется по журналу «30 дней», № 7 за 1929 год.
Из собрания МИРА коллекция
