«На полярном берегу». Павел Низовой

Перед окнами высокой синей стеной стояло море, а вправо и влево, — серели скалы и долины. Раз в сутки море теряло свою лучистую синеву, начинало блекнуть, окрашиваться палевыми, розоватыми и перламутровыми тонами. Это было в те часы, когда солнце катилось по горизонту, когда предполагалась ночь. Но ее на пустынном полярном берегу не было.

Вильям с женой поселился здесь всего два месяца. Жизнь в летних рыбачьих становищах, скупо разбросанных по Мурманскому побережью, не прельщала его. Ему хотелось одиночества и приволья. Хотелось жизнь свою направить по прочному, надежному руслу, как когда-то сделал его предок норвежец, устроившийся на одном из океанских островов, среди богатейших рыбных и тюленьих промыслов. От него образовался потом целый поселок.

Здесь промыслы были тоже хорошие.

Только вот одиночество, — как привыкнет к нему его молодая, неопытная жена?

Но Вере первое время казалось все интересным: и скалистый суровый берег, и неумолкаемый крик никем непуганых морских птиц, и новая просторная изба с полным хозяйством. Им никто не мешал и они никому не мешали. Замечательно! Конечно, жизнь сложится так, как они оба мечтают.

В тихую погоду они оснащивали лодку и выходили в открытое море на промысел.

Вера сидела на веслах, Вильям метал ярус — длинную, двухверстную бичеву, на которой болтались тысячи крючков с наживкой. В ожидании улова, лодка полусонно покачивалась в ленивой зыби. Вильям спал, — на дне, прямо на досках, подложив под голову кулак; сон был здоров и спокоен, из каждого вздоха сочились упрямство и животная сила. Океан ласковый и мирный, млеющий в жарком полдневном покое, тихо пошевеливался; недалекий берег с белой избой глядел успокаивающе и надежно, а с далекой, радующей синевы приветливо смотрело солнце...

Потом ярус начинали выбирать. Еще издали, под водой серебрилась рыба. Треска и пикшуя были почти спокойны до самого подъема на борт. Так же мало проявляла себя плоская, похожая на вздувшийся блин, камбала. Но ерши и зубатка плескались, рвались, стараясь освободиться. Вильям подхватывал их «ляпом» — острым крючком на деревянной палке, и сбрасывал на дно лодки.

Часто попадались морские звезды ярко-красной и желтой окраски и безобразные «морские черти» с выпученными глазами, — их тут же выбрасывали за борт.

На берегу рыбу «шкерили» и складывали в бочки, густо пересыпая солью. Тресковую печень перетапливали на рыбий жир.

Неподалеку от жилья имелось несколько небольших озер, на них водились утки и гуси; залетали лебеди. Вильям часто ходил туда на охоту, иногда брал и жену, которой не хотелось оставаться дома одной. Он — высокий, широкоплечий с сильными руками и ногами; она — худенькая и хрупкая; оба с головы до ног в коже, одинокие на дикой пустынной земле, — два странных существа, будто явились из неведомых областей покорять и населять мертвый край. Словно новые Адам и Ева. Перед ними новый мир.

Каждый залив, скала, каждая канавка и чахлое незнакомое полярное растение, — выступает перед ними впервые и требует от них, как от первых людей, своего наименования.

Солнце сегодня первый раз окунулось в море и вышло оттуда свежее и чище. Плыл туман зыбкими розоватыми гнездами, и медленно таял коралловой пеной. Вставало первое летнее утро. Вильям ушел на промысел на дальнюю «банку».

Вера от скуки ходила по отлогому берегу, хрустя сапогами по шлифованной гальке.

Океан дважды в сутки с методической точностью наступал на землю, поглощал берег на десятки шагов и аккуратно, в свой положенный час, отходил обратно.

Сейчас был отлив. На обнаженном дне, между ослизлых камней, краснели морские звезды, шевелились крабы, ползала и кишела мелкая водяная тварь. Многие камни были похожи на зеленошерстных животных, на человеческие головы с длинными глянцевитыми, гладко причесанными волосами. Над всем этим стоял разноголосый птичий гомон. Многочисленная пернатая рать весело кормилась дарами моря. На огромном бородастом валуне сидела какая-то большая птица и старательно выбирала из водорослей застрявших слизняков. При виде человека она тяжело снялась и широкими кругами стала уходить в высоту.

Чайки, робко косясь, продолжали выискивать себе добычу.

Вера поднялась на откос и стала смотреть вдаль. Море лежало туго натянутым полотнищем серого шелка; только в отдельных местах бежал тенью мелкий узор ряби, и оно казалось мраморным. Пролетела красивым, скользящим полетом опять та же большая птица, и тень от нее проплыла по воде. На западе, почти на горизонте, серело сквозное облачко.

... «Ах, если бы ненадолго, хотя на день, на час — туда, за синюю черту!..»

Это вырвалось случайно, против воли, и Вера испугалась и сейчас же, впервые, почувствовала тоску одиночества. Закружились тревожные, мучительные мысли. Вдруг несчастье! Тогда — одна, беспомощная... как та маленькая золотистая нерпа, которую Вильям в день приезда подстрелил в заливе.

На берегу она беспомощно билась, постепенно теряя силы; в глазах была человеческая мольба... Пройдут короткие летние месяцы, за ними — осень и зима со шторами, с непогодами, с двухмесячной ночью. Может быть еще не успеет уйти солнце, как в ее жизни... — Вера вспыхивает, чувствует толчки крови в висках и дрожь в коленках; под сердцем тревожное колыхание... Не успеет уйти солнце, как в ее жизни случится самое значительное, самое мучительное... Что тогда?..

Вытянулась в струну, закрыла лицо руками и долго стояла с внезапно оборванной мыслью, ощущая больной трепет тела.

В этот день Вильям застал ее в слезах.

— Вера! Что с тобой? — испугался он и поспешно подошел к жене.

— Так. Это сейчас пройдет. — Она попробовала улыбнуться. — О прошлом вспомнила.

— Глупости ты делаешь, Вера! Слезы нам с тобой здесь вредны, да и нет причины плакать. — Он обнял ее за плечи и поцеловал в волнистые светлые волосы по-отечески, сверху. —Ну, разве плохо мы здесь устроились? Смотри, живем как помещики! Кругом приволье и первобытная красота. Чего же нам еще нужно?

Жена прижалась к нему, сильному и ребячески пожаловалась:

— Мне тяжело. Я все думаю, боюсь.

— О чем ты думаешь? Чего боишься? Ведь я же с тобой! — Вильям заглянул ей в глаза. — Ну, говори!

— Я боюсь за тебя, когда ты уходишь в море...

— Пустое! Не думай об этом, лучше будет.

— Еще беспокоюсь о нем...

— О ком?

Вера стыдливо и взволнованно опустила взгляд.

— О нашем, будущем... Ночь. Холод. Ни откуда никакой помощи. Страшно!

— Пустяки это! Напрасная тревога. Не думай. Вильям задумался и сам, но тотчас же в нем загорелось нежное родительское чувство, охватило радостным волнением. Через минуту он говорил другим уже голосом, будто вслух мечтал:

— У нас здесь светло, чисто и все есть. А ночь — незаметно, как и пройдет. Потом будет солнце... Много солнца! Снежные просторы здесь удивительно красивы. Ты знаешь, снег здесь в феврале бывает с розовым отливом. Это только в феврале, когда солнце еще низко. Иногда он делается зеленоватым... Ты слушаешь? — Вильям подошел ближе. — Я буду ставить капканы на песцов; шкурка у них чрезвычайно теплая и мягкая, лучше всякой пуховой постели. Впрочем, я недавно нашел место, где водятся гаги. На постельку можно гагачьего пуха.. Вера! Веруся!.. Я поеду к лопарям и приведу тройку оленей: самца и двух самок.. для молока. Понимаешь?

У Веры по щекам ползут слезы, благодарные, материнские...

Ночи удлинялись. Они были белые, с трепетным, молочно-туманным светом, мягко льющимся из-за горизонта.

Потом начинало становиться темнее и темнее. День будто кто обрезал огромным черным ножом, с каждыми сутками короче и короче. Иногда поднимались резкие восточные ветры.

Вера чаще стала говорить мужу о своем интимном, волнующем. Чаще жаловалась на страх, который иногда внезапно охватывал ее. Боялась за мужа, и за себя, но больше всего за того, кто теперь уже ясно ощущался под сердцем. Доставляло большую радость — в тишине одиночества прислушиваться и улавливать внутри себя другую, тихо бьющуюся, милую ей жизнь.

И вдруг, в страхе замирала — от внезапного порыва ветра, от крика птицы или вспыхнувшей нежданной мысли. Чудилось — враг близко, протягивает невидимые руки, чтобы вырвать радость, надежду, то, что дороже жизни.

Вильям редко теперь выходил на промысел: дули норд-осты, и короткие затишья быстро сменялись длительными штормами.

Работал возле дома по хозяйству: чинил поврежденный ветром сарай, делал прикрытие на зимнее время для громоздких вещей и заготовлял дрова, все это выполнил хозяйски, обдуманно и с любовью. На берегу стояли ряды закупоренных бочек с треской, готовые для отправки, — улов был хороший, и Вильяму оставляло это большое удовлетворение.

Близилась зима. У берега стеклянным глянцем начали поблёскивать закраины. Иногда издалека пригоняло одинокие ледяные глыбы, ломкие, изъеденные, — они на короткий срок припаивались к берегам и потом крошились и таяли.

Море теперь редко было спокойным, — ветры шли с севера или востока, нагоняли на берег многосаженные валы. Небо висело низко, темное, будто котельное, — прояснялось оно на два часа, светило мутным, унылым светом. Это и был день — без утра, без полдня, без намека солнечных лучей.

На берегу поднимались метели, секущий снег сменялся влажными хлопьями или дождем. Море, скалы, кипящая ночная муть несмолкаемо гудели и стонали.

Тусклый свет в избе и почти непрерывные сумерки на воле утомляли зрение, вызывая

головные боли и апатию. Заболели две собаки. Они сначала испытывали некоторое беспокойство: без видимой причины скулили и лаяли; стали плохо есть. Из собачьего помещения их пришлось перевести в избу. Но это помогло мало: они все более худели и почти перестали подниматься на ноги.

Метели утихли. Выплыли звезды. Вильяму захотелось побродить с ружьем.

Пышные пепельные снега с мягким хрустом сминались под лыжами. Море черной подавляющей стеной застыло в чугунной недвижности. Текла, плохо охватывая, проникая в тело, в сознание, — ночная бестревожная тишь. В коротком полушубке, длинных катанных пимах и с охотничьей винтовкой, поматывающейся на правом плече, Вильям размашисто выбрасывал длинные ноги. Вот так все идти бы и идти, куда увлекают Седой и Мурман — длинношерстные северные собаки.

В мутном, далеком небе неожиданно что-то вспыхнуло, — и опять ровный, спокойный сумрак полярной ночи. Спустя немного, снова короткая вспышка, — из холодной мути на мгновение мягко вынырнули: водная гладь и каменные хребты обледенелых скал. А еще через минуту: по небу, дрожа и колеблясь, наливаясь зеленым и фиолетовым светом, медленно двигалась огненная занавесь сияния. Зажглось море, заблестели снега. На изломах скал сверкали гигантские кристаллы неведомых драгоценных камней.

Занавесь все росла, ширилась, покрыла уже полнеба, — нижний, извивающийся конец ее был совсем близко от земли и лучился холодным, переливающимся светом.

В тишине и бестревожности ночи лилась и все наполняла беззвучная музыка неба.

Тявкнула собака, и этот звук был странен и неуместен в величавой тишине природы, как и другой звук, резкий, свистящий, раздавшийся почти вслед за первым.

Откликнулись скалы, ближние — тоже резко и со свистом, а дальние одна за другой глухим, постепенно притухающим грохотом.

Вильям выругался, опуская дымящееся ружье.

Собака со злобным рычанием поспешно разрывала кучу снега. Вильям подошел — песцовая нора, от норы, — четкие звериные следы. Подумал: «нужно поставить капкан», и окликнул собаку:

— Мурман! Не надо! Идем!

Другая собака распутывала другие следы и вдалеке тоже остановилась, заработала лапами в снегу. Вильям повернул к морю.

Огненная занавесь все колыхалась. Снежные и водные просторы трепетно горели робко-зеленоватым, таинственным светом.

Вильям шел к большой бухте, где во время отлива обнажалась широкая песчаная отмель. В эти часы сюда приходили песцы кормиться отбросами моря.

Но Вильям сбился в счете времени — давно уже начался прилив, и отмель на половину была покрыта водой. За бухтой, неподалеку от скалы, темнели какие-то предметы. Вглядевшись, он определил их — «плавник», принесенный с какого-нибудь пострадавшего транспорта. Целых три бревна. На безлесном полярном берегу, это ценнейшая находка. Долго не раздумывая, быстро пошел к лодке.

Море, ленивое и безмолвное, сверкало живыми, многолунными расцветами; с весел звонко падала зелено-блестящая, густая и тяжелая, как метал, вода. На дне лодки лежали: трехлопастный якорек, топор и два мотка толстой пеньковой веревки.

Потянул норд-ост. Дрожащие огни сияния стали бледнеть, смываться. Словно кто-то необходимо гасил одну за другой исполинские свечи. Вот дунул на последнюю — и разом все померкло: небо, вода, скалы.

Но первое бревно было уже рядом, можно нащупать веслом. Добрался до конца и захлестнул веревкой. Некоторое время пришлось выждать, пока глаза не освоились с темнотой. От берега донесся плеск начавшегося прибоя. Нужно было торопиться.

Но разве можно оставить два других бревна, плавающие неподалеку? Направился к ним.

Ветер усиливался. Послышался нарастающий, пока еще отдаленный, глухой шум со стороны горизонта — точно вдалеке скакали невидимые табуны коней.

Торопливо скрутив бревна, Вильям налег на весла — позади лодки, словно гора. Еще взмахнул, — только не сломать бы. Тронулись.

Медленно тянулись к берегу. От натуги чувствовалась боль в локтях и под коленками; весла выгибались. По черной, со смолистым отливом воде бежал шорох, набрасывая узор морщин и тотчас же их сменяя; масса густо, нехотя раскачивалась. Из-под весел и впереди бревен вместе с брызгами взлетали раздраженные светящиеся тельца инфузорий — будто ивановы червяки в летнюю ночь. Иногда они скатывались в клубок и медленно погружались горящим шаром, или лучащейся спиралью крутились по черной поверхности воды.

Табуны коней примчались вплотную.

Первым валом бревна подбросило и ударило в корму лодки. Вильям качнулся, роняя весло, но быстро, налету схватил его и широко, с силой взмахнул руками, — второй удар пришелся вскользь, только круто повернул лодку, но ловким движением Вильям сейчас же поставил ее на курс.

Иногда лодку настолько вскидывало, что он соскальзывал с сидения, и весла взмахивали впустую, вслед за тем корма оказывалась наверху, а над нею грозно торчали концы бревен — вот-вот обрушатся и сомнут.

Долго плыть так нельзя. Оставалось одно: отвязать плот. Но жалко терять такую богатую добычу, — берег уже близко.

Сквозь рев и стон стихии, неожиданно донесся обрывок какого-то странного воя — не то человеческого, не то звериного. Вильям мельком взглянул в ту сторону и увидел на берегу семафорящий свет фонаря.

В этот момент плот стремительно ринулся на лодку, подминая под себя ее корму.

Вильям схватился за веревку, погрузившись до пояса в ледяные волны. Последующим новым валом лодку снова выбросило на поверхность, но она до половины была залита водой.

Снова мелькнуло — отвязать плот, и опять стало жалко.

Вильям упрямо схватил якорек и ловким движением всадил его в крайнее бревно, быстро подтянулся, — теперь лодка была связана общей судьбой с плотом, тесно примыкая к его краю. Вильям стоял по колена в воде, широко раздвинув ноги, и с нечеловеческой силой работал веслом.

Вокруг кипело, взметывалось; волны перекатывались через плот, обдавали с головой и уходили во тьму, чтобы дать место другим, таким же озлобленным, ревущим, холодным и страшным.

Человек с фонарем был уже близко. В редкие перерывы затишья слышался обрывками жалобный собачий вой. Стали видны белеющие гребни прибоя. Лодка с плотом шла в конец отмели на угол скалы; волны толкали ее большими бросками.

Вильям без шапки, в расстегнутом намокшем полушубке, похожий на сумасшедшего, бешено взмахивал веслом. Он не видел ни жену, ни воющую собаку, — взгляд упирался в страшную точку — черный, глянцевитый угол скалы, в который с тяжелым грохотом ударяли волны, взметываясь тучами брызг.

Еще несколько усилий, несколько толчков в брызгах и пене, — и Вильям через кипящий белый вал прыгнул на берег. Быстро вскочил на камень и поднял руки к морю.

С лица, с рукавов, с подола ручьями стекала вода, а он, потрясая руками, как дикарь, радостно, победно загоготал...

Лохматый Мурман в собачьей преданности и восторге лизал хозяину ноги...

День теперь стал так мал, что Вера едва успевала сходить до бухты прогуляться: эти дневные прогулки были ей необходимы. Ей крайне нужно было и солнце. Если бы оно появилось! Хотя бы на несколько минут взглянуть в рту получасовую дневную щель! Но его не было.

Солнца уже не было!

Две черные стены леденящей полярной ночи все сближались; дневная щель в небе все утоньшалась.

Стала маленькой трещинкой.

В избе все время горел огонь — жировая лампа. И все время стояла полутьма.

За стенами, в полусумраке свистели ветры и неумолкаемо стонало и жаловалось море.

Зимою оно тут всегда жаловалось и стонало, — у этих берегов протекала широкая полоса незамерзающего Гольштрома.

И в этот час в избе раздался пронзительный женский вопль.

Вильям был у крыльца, заготовлял дрова.

Отбросив топор, кинулся в дом.

На кровати металась в родовых муках жена.

Впервые в жизни растерялся Вильям, не знал что делать: стоял взволнованный, с трясущимися руками.

Жена слабым движением головы поманила его и выдохнула короткое слово.