«Лялины интересы». Вера Инбер

Лифт был стар и очень одинок в своей клетке. От беспрерывного шатанья по этажам он ожесточился, начал свирепо щелкать задвижкой и при спуске тихонько подвывать, как раненый волк. Иногда он окончательно выходил из повиновения и повисал между этажами, хмуро поглядывая на людей, ползущих по лестнице.

В поводырях у лифта состоял Яков Митрохин, одиннадцати лет, неизвестно чей сын. Он пришел со двора, полюбился ночному сторожу и остался при лифте. По данной ему от домовой конторы инструкции, Яков Митрохин никого в лифт самовольно не допускал, каждого желающего подымал сам и взыскивал с него, опять-таки согласно инструкции, пять копеек.

В долгие вечерние часы, когда за дверью шипела, выла и всячески бесновалась вьюга, Яков Митрохин, бессменно дежуря у лифта и дожидаясь людей, ушедших в гости или в театр, размышлял о жизни. Он размышлял о жизни, о том, что у него валенки прохудились, что ночной сторож Митрофан Авдеич, взявший его в сыновья, дерется больно и, главное дело, зря и что хорошо бы найти карандаш и заняться наукой. Он снова и снова рассматривал лифтово устройство, его внутренности, его диваны, его кнопки. Особенно одну, красненькую: если нажать ее покрепче — лифт останавливается на полном ходу. Очень интересно.

По вечерам, когда взрослые уходили в театр или, смирно сидя у себя дома, поили гостей чаем, к Якову Митрохину наведывались для разговору со всего двора какие-то шапчонки и тулупчики и даже забредал иногда один бархатный капор шести лет, по имени Ляля.

Лялина мама, полная, похожая на круглый комод, очень огорчалась этим знакомством и говорила:

— Ляля, это же беспризорный в полном смысле слова, вытри нос! Он может убить и украсть, не соси палец! Разве мало у тебя других знакомых?

Яков Митрохин, слыша такие слова, укоризненно пофыркивал, однако молчал.

Лялина няня, почтенная старушка, еще больше убивалась:

— Лялечка, да брось ты, да не смотри ты на него! Подумаешь, что нашла! Лифтяной мальчишка он, а у твоего папы письменный стол весь кожей крытый, и ты сама какао кушаешь каждодневно. Тьфу, сокровище! Разве он тебе компания?

Но беленькая кругленькая Ляля, похожая на пуговицу, непременно норовила пройти мимо Якова Митрохина как можно ближе и улыбалась ему.

Однажды внизу у двери лифта, там, где обыкновенно вывешивались все объявления по дому, появилось еще одно — следующее:

«Все дети, которые из этого дома, приглашаются на засиданье к завтриму дню в шестом часу под лестницей, где лежит тулуп. Очень важные будут предложенья. Вход без платный. Если из соседних домов, то за вход два мятных пряника».

Подписи не было.

Первая обратила на это внимание Лялина мама.

Она прочла объявление сквозь пенсне, потом простым глазом и тут же позвонила в домовую контору на втором этаже. Вышел помощник завдомом.

— Вы что же это, товарищ Поляйтис? — сказала Лялина мама. — Как же вы допускаете подобное? — И она ткнула ридикюлем в объявление. — У нас развращают наших детей, а вы молчите. Почему вы молчите? Конечно, моя Ляля не пойдет, не в этом дело, но как принцип?

Товарищ Поляйтис присмотрелся, высморкался и возразил.

— Не вижу ничего такого, гражданка. Дети имеют право сорганизоваться для защиты своих профессиональных интересов.

Лялина мама захлебнулась от негодования и проскрежетала:

— Какие там интересы, когда у них носы всегда мокрые! Я больше чем уверена, что это Юрка писал из восемнадцатой квартиры. А еще сын старшего делопроизводителя.

Старший делопроизводитель Селезнев, мрачный человек с больными почечными лоханками, искоса взглянул на объявление и подумал:

«Узнаю руку Юрия. Что такое растет из него, не пойму! Авантюрист какой-то типа Пилсудского».

Дети объявления как будто не замечали. Только по лестнице сделалось необычайно грязно от маленьких натоптанных следов, а в соседнем кооперативе спрос на мятные пряники настолько превысил предложение, что со склада был прислан свежий запас вышеупомянутого товара.

Ночь прошла спокойно, но утро уже было тревожно.

Прежде всего приехала молочница и сообщила, что на дворе завируха, зги не видать, так что она свою лошадь чуть не впрягла хвостом вперед, и что вследствие этого молоко подорожало на копейку. Ощущение стихийного неблагополучия нависло над домом. Но Селезнев все же пошел на службу, унося в портфеле диететический завтрак, а Лялина мама отправилась к частнику Лапину проверить молочное осложнение.

Детское население сидело по своим комнатам и вело себя подозрительно тихо.

В шестом часу, когда большинство родителей, утомленные службой, метелью и обедом, прилегло отдохнуть, роняя из ослабевшей руки газету, небольшие тени замелькали вниз по лестнице, совершенно очевидно направляясь туда, где лежал тулуп.

Лялина мама, выстояв в молочном час в очереди и установив, что молоко действительно подорожало, а творогу нет вовсе, тоже прилегла на тахту среди великого множества подушек, по преимуществу круглых, величиной то с автомобильное колесо, то с чайное блюдце. Няня на кухне спорила с прачкой о том, что есть бог. Центральное отопление тихонько посапывало. Как вдруг хлопнула дверь.

Лялина мама вскочила и убедилась, что ее дочь, Елена Егоровна Антонова, исчезла.

Лялина мама накинула на себя что попало и ураганным образом позвонила в противолежащую парадную дверь. Открыл ее сам старший делопроизводитель

Селезнев с грелкой.

— Моя Ляля ушла, и Юра, я думаю, тоже, — сказала Лялина мама. — У них там под лестницей совещание, профессиональные интересы, одним словом, — готовая ангина.

Старший делопроизводитель Селезнев ответил брюзгливо:

— Юрия моего нет. Очевидно, тоже там. Предполагаю даже, что это его затея. Сейчас надену пальто.

Они вышли вдвоем и начали спускаться. В это время старчески заохал лифт, ковыляя с седьмого этажа вниз. Яков Митрохин, заметив идущих, остановил машину, сухо щелкнул задвижкой и сухо сказал:

— Пожалте.

Внизу, в маленькой комнате, где лежал тулуп и шланг для поливки улиц, впавший в зимнюю спячку, набилось столько детей, что передохнуть нельзя было.

Мятой пахло, как в аптеке.

Юра Селезнев, стоя на старом стуле, собирался председательствовать. К нему то и дело подбегал за справками его помощник, Виктор, двенадцати лет.

— Юра, тут девочка с соседнего двора с грудным пришла. Может он ей передать свой голос или нет?

Грудной младенец в эту минуту сам подал голос, да так, что все чуть не оглохли.

— Товарищи, — старался перекричать его Юра, — товарищи, довожу до общего сведения, что только тот, кто сам ходит, может голосовать! Остальные воздерживаются. Голоса не передаются. Прошу ораторов записываться. Времени немного. По вопросу о перевыборах родителей.

Ляля, бледная, с блестящими глазами, протиснулась к Виктору и тихонько сказала:

— И меня запишите! Хочу высказаться. Пишите: Ляля с пятого этажа.

— По какому вопросу, товарищ, собираетесь высказываться?

— По вопросу о шерстяных панталонах, которые кусаются, чтобы не носить их. И еще по разному поводу.

Юра постучал пряником о подоконник и начал.

— Товарищи, хочу сказать несколько слов. Всякие люди — металлисты, продавцы, даже чистильщики сапог — имеют свой союз, который их защищает от эксплуатации, а мы, дети, ничего этого сделать не можем. Каждый родитель, будь он отец или мать, особенно если он с больными почками, издевается над нами как хочет. Так дальше не может продолжаться. Предлагаю выставить ряд требований и выработать лозунги, созвучные эпохе. Кто за, кто против, кто воздержался?

— Тут Яков Митрохин записан, — сообщил Виктор, — по вопросу о том, чтобы не бить в ухо. А его нет.

Юра проницательно нахмурился и сказал:

— Занят небось. Он даром не убежит. Значит, дело есть важное. Сохранить за ним очередь.

Заседание было бурное. Вопросов было много, и все такие наболевшие, что молчать нельзя было. Говорили о том, что взрослые чересчур много о себе воображают и даже запрещают детям играть в коридоре в коммунальных квартирах, что совершенно недопустимо. Говорили о том, что мыть башмаки в лужах необходимо, и еще всякое разное...

Защита детских интересов впервые была поставлена на профессиональную почву...

Полтора часа провисел лифт между третьим и четвертым этажом. Напрасно Лялина мама стучала и металась, напрасно старший делопроизводитель Селезнев держался за почечную лоханку, Яков Митрохин на все возражал, что у лифта нутро больное, что ничего он поделать не может: повисит — и сам отойдет.

Когда Лялина мама, полумертвая от волнения и напряженного ожидания, вернулась наконец к своим круглым подушкам, она увидала Лялю, сидящую за отцовским письменным столом. Большим синим карандашом на большом листе она выводила лозунг, очевидно выработанный на собрании: