«Табак». Борис Левин
Песок курить нельзя.
Кизяк можно, листья тоже. Но никакого удовольствия — никак не затянешься и во рту противно. Песку здесь сколько хочешь. Песок, песок, песок. Днем очень жарко. Повсюду солнце разлилось огненным озером и некуда от него спрятаться. Ночи холодные. Кавалеристы спят не раздеваясь, укутанные в черноволосые бурки, шинели и попоны. Над ними и над их дремлющими, оседланными лошадьми звезды, голубые яблоки, повисли, и месяц босой вокруг да около топает. Не спят только часовые. Так бы все ничего.
И еда подходящая. Каждому бойцу по полфунта хлеба, два куска сахару, на обед котелок перлового супа, на ужин пшенная каша с постным маслом. С едой подходяще.
И то, что на теле кипит вошь — тоже плевать. Но вот с табаком беда. Девятый день пошел как курить нечего.
— С ума посошли там в тылу — разве мыслимо фронт держать без курева!
— Понасажали их там чертей. Заелись, окопались, стервы.
— Знал бы про это товарищ Ленин, живо б их вывел в расход.
— Разве мыслимо такое дело — фронт держать без курева!
И командир и комиссар отдельного кавалерийского дивизиона каждый день в своих сводках писали в штаб боевого участка:
— «На позициях без перемен. Противник по-прежнему на противоположном бугре выставляет дневную заставу, численностью в 50 сабель. С пехотой держим связь. Бойцы сильно страдают от отсутствия табака. Вот уже вторая неделя, как никто не курит. Срочно вышлите махорки».
И так каждый день доносили командир и комиссар, но табаку не присылали. Кавалеристы ходили скучные, запыленные. Нет ни у кого охоты ни петь, ни разговаривать.
— Э-эх, покурить-бы.
— Смерть хочу курить!
Свертывали цыгарки из кизяка. Пробовали желтый лист и вялую траву. Но никак не затянешься, и во рту противно.
Командир 1-го эскадрона товарищ Степанов сосал пустую трубку. Кавалеристам по ночам снилось— глубокая затяжка и синенький, махорочный дымок...
Белые днем на противоположном бугре выставляли заставу. На ночь заставу снимали. Боялись обхода. Ночью наши шли на тот бугор. Жгли спички, ползали и шарили в песке—найти бы хоть окурочек. Раз нашли, шестерым досталось по затяжке, и то спасибо помкомвзвода киргизу Думченко.
Если б не он, век не найти. У него глаз горячий и такой острый, что помет комара в камыше сыщет. Каждую ночь наши лазали на этот бугор. И однажды кому-то пришло в голову написать записку:
— Перебейте своих золотопогонников и перебегайте к нам. У нас на много лучше. Никому не надо отдавать чести и все равны. Мы страдаем за рабочее и крестьянское дело. А вы за что мучаетесь в этих проклятых песках? Чтоб опять царь и помещик сели б на нашу шею?.
Этому никогда не бывать. Путь к старому через наши трупы. Бей, губи их, злодеев проклятых. Скорей перебегайте на нашу сторону и будем кончать войну.
Записку на палку. Палку воткнули в песок...
В эту же ночь к белым бежал кавалерист 2-го эскадрона Терский. Терского не было жалко, он только три дня тому назад прибыл в кавдивизион, и его мало кто знал.
Но, сволочь, увел коня и унес винтовку, новую шинель и полный комплект белья.
Через два дня, когда наши опять полезли на бугор за окурками, то нашли на той же палке пустую коробку от папирос. Крышка и дно этой коробки были исписаны:
— Красные голоштанники, переходите к нам.
У нас английское обмундирование и вволю белого хлеба. А у вас дают по четвертушке и то пополам с мякиной, как рассказывал ваш же солдат Терский, который правильно сделал, что перешел к нам. Мясо у нас каждый день, баранина, и у каждого френчик и синие галифе.
Курим турецкий табачок, а кто хочет и папиросы. Ходите в опорках и из штанов задницы вываливаются. На что вы надеетесь? Деникин взял Орел, Юденич — Петроград. Сдавайтесь, пока не поздно, а то пощады никому не будет..
Ответ последовал немедленно:
— Погодите, доберемся до ваших френчиков и Терский провокатор кровью своей заплатить за измену. Хлеба дают нам по фунту, а не по четвертушке, как набрехал вам Терский. По всему свету — революции полным ходом. В Венгрии советская власть. И на вашу баранину и синие галифе плюем. Заготовьте побольше сала, чтоб пятки мазать. За тем до свидания. При встрече, когда будем вам башки рубить, не серчайте. Терскому кланяйтесь, да скажите этой собаке, чтобы дюже не наедался пшеничным, а то у него с непривычки, после нашего черного хлеба кишки заворотять в обратную сторону, и кровью заблюёт.
Это был ответ.
... А приказа о наступлении все не было.
Бойцам по ночам снилось-голубая затяжка и синенький, махорочный дымок. Кавалеристы ходили скучные, запыленные.
— Покурить бы.
— Смерть хочу курить!
Командир 1-го эскадрона товарищ Степанов сосал пустую трубку и говорил командиру кавдивизиона.
— Товарищ Осадчих, разреши мне с эскадроном за табачком слазить. А то, хвастают гадюки, у них турецкий.
Без приказа их тревожить нельзя.
— Кони застоялись и бойцы без курева как дохлые мухи... Парочку пленных захватим, а посчастливится и Терского подцепим.
Осадчих качал головой:
— Нельзя. Узнают в штабе, заругаются. Нельзя.
Степанов сосал пустую трубку. Причмокивал и шевелил губами так, как будто бы в трубке дымился табак.
— За что ж ругаться? Что пленных добыли?
— Да нельзя наступать без приказа.
— Какое же это наступление? Просто рекогносцировка. Знакомство с местностью и выявление сил противника. Возьмем с собой два «Гочкиса», обойдем их ночью, а на рассвете ударим. Час работы — и ваших нет.
— Лучше напасть, когда они в ходу, а не тогда, когда уж займут бугор. Спрятаться, сзади налететь и засыпать их ручными гранатами. Гранат обязательно взять побольше... Да нельзя наступать без приказа. Нельзя, нельзя.
— Что ты заладил: нельзя и нельзя. Ды, мать моя родная, какое-же это наступление! —прокричал Степанов и языком отодвинул коричневый мундштук трубки в угол рта. — Ну, их в болото с приказами... Кони застоялись и бойцы, как мухи дохлые, без табаку... А тут еще этот Терский...
— Забил себе в голову, — нельзя, нельзя. Какое-же это наступление? Простая рекогносцировка...
— Погоди, не трепись. Поговорю с комиссаром и тогда, может-быть, вместе с вами и дернем. Покурить хорошо бы!
— Повод влево-о! Рыссь-ю, поше-е-ол! — скомандовал Осадчих, приподнявшись на стремена и большую голову в барашковой кубанке с зеленым верхом повернув к бойцам.
На всадниках бурки вздулись черными горбами. И первый эскадрон с двумя пулеметами системы «Гочкис» бурей протоптал влево.
Круто свернули с дороги. И когда пески пошли глубже, была команда.
— Ша-а-а-го-ом!
Лошади отфыркивались и шумели уздечками.
— Тише, товарищи, тише...
— Калмыки вояки такие. Дрались мы с ними под Манычем. Идешь, а калмык часовой кричит за версту: — Сто-у-ой, пропуск мушка знаишь?
— Во-ояки, душа из них вон...
— Тише, товарищи тише.
— Знамя у них — на помеле хвост конский...
— Что ни говори, наган ни на что не променяю. Хучь дождь, хучь песок, ему все ни почем.
— А маузер, а кольт, по-твоему, щенки?..
— Мне мой конь достался под Камышином. И много на него охотников находилось. Сначала начальник штаба сватался, — отшил. Потом политком хотел отобрать, да только слабо...
— У Кочубея печатки не было. Прямо толстый палец обмокнет в чернила и притиснет к бумаге — вот де моя печать...
— А когда я был в отряде у Маруськи...
— Тише, товарищи, тише!
— Мы тихо, товарищ комиссар... А что покурим?
— Факт. Только тише, товарищи, тише, кабы кадет не услышал...
— Когда блудишь в степи, всегда держись волосожара.
— Это которая же?
— Во-он, видишь, целая куча звезд трепыхается. А что ковшом зовется, то «Большая Медведица»...
— Хорошо бы сейчас в баньку, а потом с бабонькой и закурить.
— Ишь чего захотел!..
— Тэмир-Хан-Шура самый хороший земля. И народ ха-роший. Как придем Тэмир-Хан-Шура, свадьбу играть будим. Барабан будит. Зурна будит. Невеста будит и самый лучший сорт папирос. И мно-ого вына... Крепкое, красное. Тэмир-Хан-Шура очинь хороший земля...
— Звезда упала.
— А ты бы рот подставил.
— Тише, товарищи, тише!
— А что, товарищ командир, к утру турецким разживемся?
— Обязательно. Только спокойней и тише...
— Чтоб конь не фыркал, дуй ему в уши...
— Приходим мы в станицу. Дома заколочены. Ни живой собаки. Кинулись по дворам — ни хлеба, ни сена. Что тут будешь делать!...
— Чью-у-д-ный сыад рызса-ажу на Ку-бани... Сысыйсысь сысыйссссысы...
— Перестань свистеть.
— Слива в наших краях во-какая...
— Холодно мне что-то... холодно...
— Светает...
— А пшеница в наших краях во-какая...
— Тише, товарищи, тише...
Светало. Гасли звезды. Из-под копыт шарахнулась птица и улетела. Шопотом передали команду.
— Стой, слезай!
Слезли. Лошади встряхивали седлами. Подымали хвосты и растопыривали задние ноги. Моча лошадиная, как крепкий чай, пузырилась и взрыхляла песок. Голубело.
От месяца след — снежное копыто. Полнеба захватило — зари гнедые туманы. Осадчих выслал вперед и вправо и влево дозоры.
Первым прибежал Думченко. Задыхаясь, проговорил.
— Едут. Едут прямо дорогой.
— Шопотом. — Спокойно по коням са-адись. К бою приготовсь.
— Пулеметчики ко мне, — приказал Степанов.
— Кто с бомбами сюда, — приказал Осадчих.
— Едут. Едут...
— Чышь... Чшш...
Ветер донес скрип арбы. Слышно, как плакал верблюд... Вот уж совсем близко.
Поют —
Напрасно казачка его молодая,
Напрасно, напрасно на север глядит.
Выделялся голос молодой и высокий:
— Он не вернется из дали-о-каго кра-а...
— В атаку-у-у-у-у!!
Кони галопом!
Вспыхнули шашки. Задымились наганы. Столбом песок.
— Пулемет! Давай сю-да пулеме-от!
Та-та-та-та-та-та.
— О-о-ый!
— Рубай его. Рубай!
Седло под животом у лошади болтается.
Лошадь пеной ржет, брыкается и бежит, и бежит.
— О-о-ы-й!
Еще один выстрел и больше не слышно.
Убитых и захваченный пулемет «Кольт» положили на арбу. Туда же уздечки и седла с погибших лошадей. Арбу накрыли попоной.
Там лежат Думченко с простреленной головой и два брата Чумаковых: их срезал пулемет.
Раненых на седла взяли бойцы. Степанова черная бурка от крови намокла и порыжела.
— Вот тебе и покурили, — сказал он и улыбнулся больно.
— С ранеными рысью марш вперед! Остальные по коням — садись. Повод впра-во! Ша-агом.
Одиннадцать пленных бегут впереди. На них рваные гимнастерки и даже не сапоги, а обмотки.
Лица их серы и измучены.
— Где-же ваши хваленые френчики?
Молчат. Головы книзу.
— А где ж ваш турецкий табак?
— Сами сидим без курева, который день...
Когда командир и комиссар уехали рысью вперед, три кавалериста отделили от пленных Терского и отстали от эскадрона. Три шашки разом стали щупать его плечи, голову. Терский закрыл лицо руками и закричал:
— Родненькие... Миленькие, туды вашу мать...
Когда эскадрон прибыл на место, узнали радостную весть: из штаба прислали два ящика очищенной жилки и каждому бойцу по пачке папирос «Лаферм» — подарок от петроградских рабочих. Пленным тоже дали покурить.
***
Борис Левин. Художник: Константин Ротов. Публикуется по журналу «30 дней», № 2 за 1928 год.
Из собрания МИРА коллекция
