«Без солнца». Павел Низовой
1.
Погода стояла переменная: полное затишье сменялось метелями, они налетали неожиданно, буйными зарядами, приносил их, почти всегда, норд-ост. А полчаса спустя, направление ветра невозможно было определить: казалось, он дул со всех сторон. Жесткий режущий снег, крепостью похожий на толченое стекло, метался в непрерывной буйной пляске, густо заполняя собой все пространство. Когда все это внезапно стихало, — над головой снова низко висело грузное, чугунное небо, безжизненно поблескивали грязно-пепельные снега, и взгляд устало тонул в вязкой мути бесконечной полярной ночи.
Океан, скованный у берега льдом, молчал и только далеко за бухтой, где протекала широкая, незамерзающая полоса Гольштрома, кипели глухо доносящиеся зимние штормы.
Здоровье сына все ухудшалось, он теперь уже не мог ходить: лежал в кроватке или на руках у матери, часто стонал и медленно поворачивал головку к окну:
— Мама, скоро ли будет день? Я не хочу ночи, хочу, чтобы было светло!
— Скоро, деточка, скоро! Пройдет несколько недель и появится солнце, снег станет таять, вырастет, травка. Мы с тобой будем гулять.
Голос у матери дрожал и воспаленные от бессонницы глаза снова начинали влажниться.
Вильям брал сына на руки. Старался сделать это любовно и нежно, хотя тяжелые грубые ладони с негнущимися намозоленными пальцами плохо выражали рту нежность.
— Эх, моряк! Не важно у нас с тобой дело. Тебе надо быть крепким. Посмотри на меня видишь, какой я?.. Вот, если ты не будешь жаловаться и будешь хорошо кушать, — станешь таким же. Настоящим моряком.
Он грузно, неторопливо вышагивал с ним по комнате, останавливался у висевшей на стене картины.
— Видишь, какой корабль? Вот, вырастешь большой, мы с тобой тоже такой корабль заведем, будем плавать на нем в Белое море за тюленями. Будем охотиться на китов. Ты хочешь охотиться на китов?
Мальчик долго рассматривал нарисованное судно с распущенными парусами, хотя каждая мелочь на нем ему давно была известна, и устало спрашивал:
— Папа! А кит может обогнать судно?
Не дожидаясь ответа, он равнодушно отвертывался и утомленно зевал.
Подходила мать.
— Семочка! Может быть ты покушать хочешь? Поешь, мой мальчик. Я тебе кашки сварила.
— Сын недовольно мотал головой и опять начинал хныкать и жаловаться.
Ножки больно... Не надо лампу, я хочу, чтобы был день!.. Скоро ли придет солнце?..
Однажды Вера высказала мужу:
— Если бы поближе было, можно бы съездить на пункт посоветываться с доктором. Может быть, что-нибудь дал бы... У нас скоро и лекарства все выйдут.
— Я поеду, — решительно заявил Вильям.
— Как, поедешь? — испугалась жена. — Больше двухсот миль. Как же я тут одна?
— Ничего. Как-нибудь побудешь. Я — скоро. — Он ласково положил ей на плечо руку. — Вера! Другого исхода нет. Без лекарства ему смерть. А оставаться одной тебе не в первый раз. Я постараюсь вернуться, как можно скорей. Я завтра же поеду...
Вера привыкла не только во всем подчиняться мужу, но и верить ему. Если он говорит — нужно, что в этом единственное спасение, — значит, так и есть. Пусть едет...
Пара оленей запряжена. На нартах, кроме провизии —лыжи, ружье, меховой спальный мешок и небольшая полотняная палатка.
— До свиданья! Не теряй голову! Все, что нужно, делай ему!..
Олени сорвались с места и, запрокинув головы, понесли. Повозка окунулась в серую мглу и стала быстро таять. Вера тоскующим взглядом глядела ей вслед. Глядела, даже и тогда, когда впереди опять был только один унылый арктический сумрак и безжизненная тишина снежных просторов.
Спал Вильям не ставя палатку, — просто залез в меховой мешок и поместился возле нарт; оба оленя легли тут же. Проснулся, и тотчас же опять в путь, с такой же быстротой.
После двадцати часовой езды, из-за снежного холма выплыло лапландское селение.
В нем было не больше трех десятков изб, но оно считалось самым большим и богатым; тут находились и врачебный пункт и окружная власть.
Вильяму, против ожидания, пришлось пробыть дольше: не было готовых лекарств, и не скоро удалось закупить продуктов. Выехал он опять в тихую погоду при небольшом бодрящем морозе. Теперь решил ехать напрямик, чтобы сократить путь; направление высчитал точно и начертил на лоскутке бумаги.
Тот же сумрак. Трудно определить: день или ночь? Между ними мало разницы, — день считался астрономически и просто по привычке.
Олени теперь бежали не так быстро, при небольших подъёмах переходили на ленивый шаг, и Вильяму чаще обычного приходилось прибегать к услугам длинного шеста «хорея». Там, на берегу океана, его ждут двое. За окном, в ледяном сумраке дежурит третий — смерть. Скорее надо! Во что бы то ни стало, скорее!..
Передовой олень «Мишка» неожиданно остановился, вытянул морду и широкими, влажными ноздрями потянул воздух. Самка, «Мадам Клара», последовала его примеру.
Потом они оба внезапно сорвались с места и понеслись вправо, не слушаясь хозяина.
Пробежав некоторое расстояние, остановились и начали быстро разрывать снег копытами. Под снегом оказался олений мох.
Первый и самый большой перегон пройден, можно несколько часов отдохнуть.
Вильям залез в спальный мешок...
Проснулся.
Скорее надо! Там, двое близких ждут... и третий притаился в ледяной тьме...
Высунул голову из мешка, а на воле — гудящий ветер и метель... Проклятая ночь!
Проклятый край!..
Быстро соорудил палатку. Метель совсем не входила в его расчеты. При отъезде не было никаких признаков. Сколько времени придется здесь просидеть? Хватит ли у него продуктов?
... А там, на берегу океана...
Вильям заскрипел зубами. Скрипели зубами и стонали так же и олени. Но они от другого, — ветер рвал их бока, жесткий снег больно жег кожу; они рыли себе яму, чтобы укрыться.
От воя и свиста гудело в ушах. Похоже было, что за полотном палатки тысяча оркестров выполняет какой-то безумный, жуткий концерт. Вильям пробовал выглянуть, приподняв угол палатки, но сейчас же отдернул лицо: снежная струя с силой ударила внутрь и наполнила маленькое помещение.
Полотно затряслось, упругие дуги устоев, к которым прикрепляется брезент, затрещали. Еще момент, — и всю палатку поднято бы и унесло. Но Вильям вовремя прикрыл отверстие, и теперь ветру не за что было зацепиться, он со всех сторон бешено ударял в покатые круглые стены и скользил кверху.
Временами по палатке, казалось, шарили с мольбой и злобой чьи-то огромные руки; иногда в басовых нотах чудился затерявшийся жалобный, просящий голос малютки.
Вильям в полудремоте вскакивал и прислушивался, потом снова утомленно поникал, впадал в забытье до нового взрыва метели.
Сидел он на мешке съежившись от холода, голова горела.
Когда же кончится эта вьюга?.. Не дождутся они его. У него в кармане на груди спасительное средство. У него тут сама жизнь... Не дождется Семочка, да, пожалуй и жена не дождется... Проклятая ночь!
Метель продолжалась трое суток. Когда она смолкла, неожиданно, сразу, и Вильям выглянул из палатки — на мутно-сером небе кой-где поблескивали звезды, вдали вихрилась уходящая поземка. Он откопал нарты, окликнул оленей, которые уже поднимали из снега головы, и стал приготовляться к отъезду. Думал, хотя понемногу подвигаться вперед, не дожидаясь, когда затвердеет снег.
Ветер надул снежные бугры, а местами совсем оголил землю. Олени вытягивались, всхрапывали и поминутно повертывали назад головы, у них наростало беспокойство.
Сам он шел рядом на лыжах.
Когда начал спускаться под уклон, стали встречаться сугробы; животные вязли по брюхо. Но Вильяму нельзя было останавливаться: там ждут сын, жена. Там угрожающе протягивает ледяные руки смерть... Вот, перебраться через эту низину, потом опять пойдет возвышенность, голые горбы.
«Мишка» захрапел и остановился, глубоко увязнув в сугробе. И вдруг он закричал с тоской и злобой, вытянув морду. Вокруг была тишина. Вильям ткнул его в зад хореем. Олень не двинулся. Придя в бешенство, Вильям начал бить оленя по худым, взмыленным бокам. «Мишка» повернул к нему голову, и в глазах его внезапно сверкнула ненависть. Он сделал отчаянные усилия, и выскочил из сугроба. Следующее его движение было в сторону человека. Изо рта вместе с пеной, тяжелыми сгустками падала кровь, ноздри широко, гневно раздувались, впалые бока быстро ходили. Он готовился сделать еще один скачок, чтобы смять, вскалечить своего хозяина, а тот запутался и лыжах и не мог отскочить, он только инстинктивно поднял руки с тонким хореем-шестом, защищая голову и грудь.
В это время «Мадам Клара», тоже увязшая в сугробе, сделала скачок, и дернула постромку. Это предупредило катастрофу — «Мишка» вынужденно поддался в ее сторону. Вильям успел вскочить на нарты.
Олень вскоре успокоится, но ехать было уже нельзя. Пришлось снова ставить палатку.
... Шестьдесят томительных, безумных часов ждал Вильям, пока верхний слой снега затвердеет, чтобы по нем можно было ехать.
Последние двадцать часов он сидел уже без пищи. Олени тоже были голодные.
Наконец, снег окреп, но ехать быстро все еще было нельзя: животные местами проваливались. Спустя некоторое время, у Вильяма возникло сомнение в правильности взятого им направления. Он должен был уже приехать к знакомому большому кургану, у которого не один раз охотился, но об этом кургане пока не было и намеков.
Снова подсчитал пройденные часы и проверил дорогу по компасу, — все выходило, что он должен быть уже у кургана. Значит ехал неверно. Подумал и взял немного левее, Вокруг — мертво и тихо. Бесстрастно поблескивают звезды, снег кажется окрашенным изсиня-сероватой краской. Во все стороны расстилаются однообразные равнины.
Олени снова стали вязнуть, — тут, в низинах были глубокие наносы и снег рыхлее.
«Мадам Клара» совсем выбилась из сил; она иногда падала и по нескольку минут не поднималась; ноги у нее от снеговой коросты были изрезаны в кровь. Измотался и отощал также и самец, но он был выносливее и сильнее. У самого Вильяма часто кружилась голова и дрожали ноги.
Опять остановился и пригляделся к местности. Надо взять еще левее. Насколько же он удлини свой путь? Хватит ли у него и у животных силы одолеть эту мертвую снеговую пустыню?..
При спуске под гору, «Мадам Клара» неожиданно споткнулась и бессильно повалилась на бок. Он соскочил и помог подняться, но она, сделав еще движение, глубоко увязла всеми ногами, и сейчас же положила голову на снег, закрыла глаза; изо рта текла окровавленная пена. Вильям погладил ей морду, почесал за ухом.
— «Клара»! «Клара»!, Ну, что ты? Ну, поднимайся!
Самка приподняла веки и взглянула на хозяина жалостливо, с предсмертной тоской.
Из правого глаза выкатилась большая желтая слеза. Веки закрылись, по телу пробежала смертная судорога.
Вильям опустился на нарты и несколько минут сидел с опущенной головой. Мысли были вялые, текли медленно и туманно; к горлу подступала муть. Не было жалко ни павшую самку, ни себя, ни тех двоих. Олень неожиданно затрубил протяжно и оглушающе громко, словно звал на помощь.
Вокруг было снежное ночное безмолвие.
Этот неожиданный звук пробудил Вильяма. Он поднялся, нащупал торчавший за поясом нож и подошел к мертвому животному. Неторопливо, уверенно полоснул по горлу и сейчас же припал к забившей струе. Это было самое лучшее средство для восстановления угасавших сил, к нему часто прибегают дикари-охотники. Он, стол на коленях в снегу, долго глотал густую, липкую, остро пахнущую кровь, захлебываясь и пачкая себе лицо и руки. Поднялся, слегка захмелевший, подошел к нартам, и почувствовал тяжесть в голове и в ногах.
Тут же опустился и захрапел...
2.
После отъезда Вильяма, Верой овладели страх и мрачные предчувствия.
Дом наполнился призраками. Они напряженно и неотступно смотрели изо всех углов, из каждой вещи, — всюду чувствовался их смертельный взгляд. Боялась она не за себя, а за больного Семочку и за того другого, еще неведомого, который бился у нее под сердцем маленькой искоркой жизни. Выживет ли он? Зачем она отпустила Вильяма?.. В доме непрерывно горела, тускло помаргивающая, лампочка, в окна глядел безжизненный мрак нескончаемой ночи.
Вера иногда выходила на улицу, и ее охватывала мертвая, подавляющая тишина; целыми часами не долетало ни единого звука, ни единого дыхания жизни, — застывший мрак, жуткое небытие. И если среди этой тишины внезапно раздавалось мычание оставшейся самки-оленя или лай собак, то она испуганно вздрагивала, настораживалась, будто эти звуки слышала впервые.
А потом сразу становилось радостно: они с Семочкой не одни, есть еще несколько близких жизней. Пусть она не может пожаловаться им, но они чувствуют ее.
Вера спохватывалась: пора давать животным корм, они напоминают ей об этом.
Она шла во двор и доставала с сеновала сухого ягеля, но самка тосковала о другом: ей, как и человеку, тяжко было одной в этом непрерывном мраке. Она ждала своих друзей.
— «Олеська!» «Олеська!» Ну, что, умница моя? Все грустишь?
Вера гладила морду животного.
«Олеська» смотрела на хозяйку грустными, понимающими глазами, обнюхивала ее руку и снова поднимала голову и жалобно мычала.
За стеной, радом, были еще друзья — две собаки. Вера разговаривала и с ними, ласкала их, для каждой находила особенные слова. Просыпался Семочка, и снова начиналось мучительное:
— Мама! Я хочу с папой на лодке... Ма-ма! Скоро ли будет тепло? Я хочу побегать по травке... А птички прилетели, мама?
Голосок слабенький; вялое, посиневшее тельце, и непрерывный стон.
Потом началась метель...
Когда Семочка спал, Вера сидела в углу кровати, съежившись, поджав под себя ноги.
Сидела так часами, полуодетая, непричесанная, с полубезумным взглядом, прислушивалась к каждому звуку, — ей чудилось, что за стенами злобствуют тысячи страшных, неведомых существ, пытаются проникнуть внутрь и унести ее Семочку.
Иногда ею овладевало состояние безразличия к настоящему, она уходила в воспоминания... Шумный, суетливый город с яркими огнями, звонками трамваев. А сколько там людей и какая интересная, разнообразная жизнь...
...Капитан Дубенко... Почему бы ей не согласиться? Тогда... тогда он увезет ее от этого страшного одиночества, от этих призраков... Вильям... Любит ли она его? Да, любит... Нет! Это другое... Это совсем другое чувство! Она оставила город, людей и пошла за ним в эту ледяную пустыню, пожертвовала для него своей молодостью и радостью жизни, и, может быть, еще не один раз пожертвует всем, что у нее есть.
Разве это не любовь?
Нет! Это другое. Это совсем другое!..
Что же это?
Это — борьба. Нечто вроде борьбы. Один настойчиво, молчаливо идет к своей, одному только ему видимой цели, не считаясь ни с чем, преодолевая всяческие препятствия, — а другой, так же настойчиво делает на него нападения...
Вера четвертый год ведет сложную атаку на своего мужа. Может быть он даже и не догадывается об этом. Она настойчиво стремится овладеть его вниманием, его чувством, его умом. Как на войне, она производит всевозможные стратегические маневры, иногда атакует в лоб, иногда не слышно подбирается тихою сапой. И многими, казалось, недоступными ей раньше позициями уже овладела. Теперь он относится к ней более чутко, в хозяйственных и семейных делах советуется как с равной. Теперь он перестал считать ее легкомысленной, и во многом другом он изменил на нее свой взгляд.
Но эта постоянная скрытая борьба дорого стоила Вере: она отняла непосредственность, веселость, да может быть и самую жизнь ее отнимет. Ведь ради этой борьбы за овладение сильным, необычным человеком, она и поехала сюда. Это постоянное напряжение развило в ней спортивную страсть, которая и не давала ей возможности проанализировать свое чувство...
Нет. Она Вильяма никогда не любила.
Он привлек ее только силой характера, своими странными, подчас даже дикими желаниями и идеями. Настоящее чувство у нее — к милому капитану Дубенко...
В кроватке стонал и бредил, разметавшийся в жару, мальчик. Вера подходила к нему, гладила по головке, прикасалась губами к разгоряченному лбу... «Надо непременно покончить. Так нельзя — и для нее и для него, но еще больше для того, другого, которому суждено скоро появиться на свет»...
Вильяма все не было. Мертвело сердце от дум: заблудился и погиб в ледяной метели... напали звери.. пал от руки злого человека... Может быть лежит среди снежной пустыни один, больной, умирающий...
Снова вспыхивало к нему чувство, и страстно хотелось, чтобы он сейчас был тут, с ней, чтобы можно было прижаться к нему и с нежностью заглянуть в его усталые и всегда далекие глаза.
Потом, горой надвигалось другое — всю сминало, лишало силы... До прихода первого судна — несколько месяцев, и она одна с больным ребенком, беспомощная...
Погода опять установилась. Вокруг была беззвучная тишина, только изредка откуда-то доносились единичные тяжкие вздохи.
Может быть, в далеке трескался от мороза океанский лед...
Однажды в эту тишину ворвались странные, непонятные звуки. Вера в это время была во дворе. Забеспокоилась «Олеська», злобно заворчали собаки. А звуки все росли, приближались, — десятки голосов: лай, рев, мычание. Она торопливо вышла на крыльцо. Со стороны тундры из ночного сумрака быстро катился огромный ревущий клубок.
Еще минута и можно было ясно различить — бежало стадо диких оленей, окруженных волками. Обезумевшие животные искали защиты у человека. Их было около десятка.
Подбежав к дому, они сгрудились, метались, ревели, ломали себе рога и ноги. А волки, превосходившие численностью в несколько раз, с бешеным воем и хрипом кидались на них и рвали.
Собаки на дворе, первое время яростно лаявшие и рвавшиеся наружу, сразу присмирели и куда-то забились. Вера заперлась в избе и с ужасом прислушивалась к звериному вою. Семочка проснулся и заревел.
Взгляд ее случайно упал на висевшую на стене винтовку, — быстро мелькнула решимость. Не обращая внимания на плач сына, она схватила ее; руки тряслись, оконная форточка плохо отворялась; почти не целясь, выпустила в кишащую под окном черную массу, всю обойму.
Выстрелы только напугали Семочку, но обезумевших зверей не разогнали. У Веры, осмелевшей от стрельбы, блеснул другой план. Она выхватила из топившейся печки полуобгорелое полено и кинулась с ним в сени. Вой, рев и мягкий топот многих десятков ног был рядом, но она решительно отворила дверь и в толкущуюся массу бросила горящее полено. И все живое разом метнулось в сторону, с таким же воем, стоном и топотом понеслось во тьму и через полминуты скрылось. Все стало тихо.
Вера вышла на крыльцо и заглянула к окнам, — на снегу темнело несколько разорванных оленьих туш и один раненый волк.
Он медленно повернул к ней голову и оскалил зубы, но подняться не мог. Вера снова захлопнула дверь.
Сидела она потрясенная, крепко прижимала стонущего сына, и не чувствовала его, не могла осознать всего происходившего, — вялость и пустота, словно все самое важное и значительное провалилось.
— Мама! — едва слышно позвал сын.
Она не пошевелилась.
— Мама! А где папа?
И вдруг мальчик заметался, застонал, начал выкрикивать несвязное. Мать пришла в себя.
— Семочка! Родной мой! Что с тобой?..
Ее душили рыдания. Судорожными трясущимися пальцами она гладила его, говорила нежные материнские слова, целовала его голову и руки.
Мальчик все метался, все кричал. Что-то нужно было сделать, но она никак не могла сообразить. Сила воли, ум, инстинкт — оставили ее.
За окном стало светлее, на небе вспыхивали один за другим синие и фиолетовые столбы, рванулась и поплыла, тихо и торжественно колеблясь, светящаяся занавесь полярного сияния. Семочка стал затихать, беспомощно раскинул ручки и вытянул ноги, на лице появилась испарина. Мать испуганно наклонилась к нему и прислушалась. Мальчик тихо и учащенно дышал.
— Семочка! Семочка! Мальчик мой миленький!. Неужели?..
Она опустила его и метнулась к шкафу, метнулась, сама не зная зачем. И тут же, обессиленная, упала и поползла назад.
— Семочка!.. Семочка! — нашаривала руками тельце ребенка и никак не могла дотянуться...
От наружной двери неожиданно донесся стук, по она все ползла, слабо повторяя одно слово.
Вскоре раздался стук в оконное стекло, резкий и продолжительный, и потом приникло чье-то лицо. Вера сделала усилие приподняться, и узнала — это был Вильям. В ту же минуту ее оставили последние силы, она беспомощно опустилась на пол.
***
Павел Низовой. Художник: Василий Сварог. Публикуется по журналу «30 дней», № 5 за 1928 год.
Из собрания МИРА коллекция
