«Жара». Константин Паустовский
Дневник младшего офицера
Младший офицер крейсера «Примоге» Жиро был молчалив и в высшей степени нейтрален. Он знал сектан, читал Фарера и Марселя Пруста, писал длинные письма матери в Руан и, втайне, вёл дневник. Он был из тех скромных людей, что, в целом, составляют «бравых моряков» и «гордость нации». Но в дневнике его мы обнаружили скрытую энергию писателя, отягченного образами и мечтающего об ослепительной слове Поля Бенуа, жонглирующего словами, столь же легкими и радужными, как и мыльные шары, забавляющие детей.
Помещая ниже отрывки из его дневника, мы сохраняем скромное посвящение, написанное автором вверху рукописи тонким и каллиграфическим почерком.
Моему другу механику Жамму.
Праздник в Портсмуте
Портсмут — это горы сырой листвы и высокое небо. Мы пришли сюда на праздник английского флота. После матросского бунта в Бресте министр решил проветрить команду, и «Примоге» был отправлен в Портсмут. И вот мы здесь.
Небо Англии покрыто сероватой пленкой, и солнце светит как громадный белый фонарь. Сегодня я видел, как умывались английские офицеры. Чище и дольше всего они моют носы. Они кажутся легкими и слегка жестковатыми — эти офицеры, — как высушенные крабы. Английские матросы молчат или играют на молах в литой мяч. Город прошивает сизое небо белыми нитями пароходных и фабричных дымов. Дым подымается высоко к небу, — над влажными полями Англии, над грифельными городами вот уже две недели стоит атлантическое безветрие.
Все это было бы хорошо, если бы не празднества. Флот дымит. Вчера он ходил в море, — в отвалах свинцовой воды, в страшном дыму и в сотнях сигнальных флажков. Сегодня был банкет. Английские офицеры пили, помалкивая, виски: пили долго и крепко, краснели, воротники душили их жилистые шеи. Они клекотали, как больные куры, и щурились на наших матросов. После ужина они пели дикие песни. Должно быть так пели еще во времена Вильгельма Завоевателя. Потом они безмолвно блевали вниз, в световые люки, на гамаки матросов.
Матросы молчали. Только боцман Кремье сказал мне тихо:
— Люда волнуются.
Оп посмотрел на англичан, и лицо его потемнело. Мне кажется, он сломал зуб. Идя вдоль борта на бак, он сплюнул в море кровяную и пенистую струю.
Я подошел к лейтенанту Ваньо и шепнул ему на ухо:
— Люди сильно волнуются. Англичане блюют на их гамаки. Прекратите как-нибудь это.
— Ха, — сказал Ваньо, откидываясь на спинку стула. С каких это пор у нас на крейсере завелись барышни? Матросы блюют в кабаках, офицеры — на корабле. Что я могу им сказать!
— Британцы!, — добавил он зло. — Вы понимаете — Британия, Ве-ли-ко-бри-тания, британский флот, владычица морей, разрази ее тысяча громов! Они хорошо умели стоять в резерве во время войны, эти сухопарые гуси. Ничего не поделаешь. Скажите людям, что надо терпеть. Они, наши гости. Кроме того, они — союзники.
Говорить с ним было бесполезно. Он был пьян.
Мой дядя пять лет прожил в Австралии.
Из этих пяти лет три года он просидел в тюрьме за оскорбление губернатора в Перте. Его кормили едким соусом, от которого страшно хотелось пить, а через два месяца раскрошились зубы. Он выл от боли. В полдень его выводили гулять под тропическое солнце.
Раз в неделю приходил начальник тюрьмы в выутюженных брюках, распространявший приятный запах крепкого одеколона и мужского благодушия, и спрашивал:
— Как вы себя чувствуете, мистер Жиро?
Три раза дядя промолчал, а на четвертый плюнул ему в лицо. За это он получил лишние полгода.
Он вернулся во Францию. Он ходил по нашему крошечному винограднику, плакал, трогал астры и глади стволы молодых платанов. Он был седой, он шамкал и плакал — этот мой тридцатипятилетний дядя, ездивший в Австралию за золотом, загорелым, веселым и счастливым.
Он внушил мне неприязнь к Британии и ненависть к ее пасторскому благодушию, — благодушию бульдога, охраняющего свой покой, ниспосланный джентльменом — богом.
Английский бог вежлив, непреклонен и так же чудовищно несправедлив, как английский судья. Он говорит с верующими слегка наклонившись вперед, скопив голову на бок, его пробор по-старчески чист и сух, и он дает уклончивые ответы.
О, страна, где регламентировано все, вплоть до поцелуев и системы отдыха! Террор этих традиций и этих накоплений не поддается пересказу...
После банкета матросы мыли швабрами палубу. Казалось, они хотели протереть ее насквозь. Они сопели от злости и молчали.
Я не люблю, когда команда молчит. Это опасно. Простой человек молчит, когда запас бешеных ругательств исчерпан, зубы стиснуты и кулак готов раздробить челюсть каждого, кто менее взбешен, чем он.
Так они молчали в Бресте, когда прошел слух, что «Примоге» пойдет в Китай. Они молчали два дня, а на третий вылили свой суп в море, отказались спускать вельботы для гребного ученья и стали собираться кучками у орудийных башен. К вечеру их удалось успокоить. Командир Пелье выстроил их на баке и прочел телеграмму министра о том, что «Примоге» должен отправиться в Портсмут на праздник английского флота. Команда повеселела.
После банкета я слышал разговор у кубрика.
— Сухая сволочь, — говорил бомбардир Говас со своим смешным бретонским акцентом.— Они хотят слопать все, они суют свой чванный нос во все чужие горшки, пока им не расколотят его в кровь..
— Нас стравливают как ценных собак, — печально сказал другой матрос и замолк.
Ночью мы ушли из Портсмута. Миноносец «Ламотт Пика», прикомандированный следить за нами, шел следом и отстал только под Брестом. В Ламанше стояла черная и сухая, как Англия, ночь. Звезды поблескивали стекляшками моноклей. Только сырой ветер из Франции, от мокрых бретонских камней, — разогнал этот британский дурман..
К рассвету слева проплых голубым куполом Брест. Мы взяли на юг.
— Куда мы идем? — спросил я лейтенанта Ваньо.
— В неизвестном направлении. У командира есть запечатанный приказ. Я думаю, — на Мадагаскар.
Звонили склянки. Я уснул на рассвете. Туман широкими полосами качался над Бискайским заливом. Залив был тих и сер..
Голубое похмелье
Средиземное море встало перед нами голубой стеной. Светило прозрачное солнце, и дул ветер из Африки. Он дул ровно, упорно, и широко. Мокрая палуба просыхала в несколько минут и пахла дюнами и свежестью. К полудню небо у краев розовело от зноя. Фиолетовые дни влеклись бесконечно, оживляемые лишь ценой у бортов и силуэтами желтых и, казалось, страшно высоких гор на горизонте. Мы проходили Мальту.
Мадагаскар — это слово не сходило с языка у матросов. Механик Жамм был на этом острове и рассказывал небылицы.
— Там леса, — говорил он, умывшись после вахты и сидя под тентом, — свешиваются прямо в море. Понимаете, — стеной. Мы купались и держались за лианы, как за канаты, что протягивают для неопытных пловдов в Биаррице. Рыбы? Что ты понимаешь в этом деле! Там есть рыба сизирь — она лиловая и голубая, а перья у нее черные, как китайский лак. Пссс... Ее ловят на распарепные какаовые зерна. Ты знаешь, там такая жара, что потеют не только люди, но и военные корабли французского флота. Ого, это номер! Вам будет хорошая работа, — вытирать крейсер каждый день с мачты до ватерлинии, с ног до головы губкой, смоченной в уксусе. Золотая страна!
— Жамм говорит, — передавали в кубрике,— что на Мадагаскаре негритянки красивее парижских женщин и носят на животе громадные янтарные бусы.
— Жамм говорит, что лучшее рагу из попугаев с соей.
— Жамм говорит, что всем будут выдавать от лихорадки по бутылке абсента в день.
— Жамм говорит... Жамм говорит...
Ваньо позвал Жамма и сказал ему:
— Проглоти язык. Это не детский сад, а военный корабль. Ты взбудоражил людей своим дурацким Мадагаскаром.
Жамм помолчал, посопел и ответил:
— Ладно. Но с каких это пор на корабле нельзя поболтать о том и о сем?
— Механик Жамм, можете идти.
И Жамм вышел, хлопнув дверью каюты сильнее, чем надо. С тех пор он изредка делал страшные глаза и говорил хриплым шёпотом:
— Пссс... на Мадагаскаре не жизнь для Ваньо. У таких собак там пухнет от злости печень. Она становится величиной с дыню. Они зеленеют и дохнут, блюя кровью. Против этой болезни нет никаких, совершенно никаких средств. Она называется «уэт».
И матросы подмигивали друг другу па лейтенанта Ваньо и командира Пелье и щелкали языками:
- Уэт, уэт!
Около Порт-Саида крейсер застопорил машину. Было утро. Синие и яркие ветры не осязались кожей, а были видны простым невооруженным глазом. Они неслись теплыми волнами от берегов Греции, дрожали над палубами, смывали с загорелых лиц последние остатки сна. Они пахли мятой. Глаза у матросов блестели, смех был слышен так отчетливо, будто мы стояли в тихой и жаркой гавани. Спустили в воду парус и команда купалась.
Я бросился в воду, плавал и не видел берегов. Солнце палило нещадно. Я нырял в прекрасные, упругие миры, пропитанные зеленым светом. Море качалось, мыло прозрачной влагой серые бока крейсера, и розовый отблеск африканских песков, подымался к зениту, как предвестник ожидающей нас неподвижной и тяжкой жары.
— Купайтесь, ребята, — кричал Жамм и фыркал, как кашалот. — Завтра вползем в настоящее пекло.
Я вышел на палубу и лег на баке. Купанье кончилось. Крейсер, медленно работая винтом, окунулся в искрящуюся мглу. Полдень созрел и восходил к небу невидимыми токами разреженного воздуха.
Ко мне подошел Жамм.
— Жиро, — сказал он хрипя, и лицо его налилось синей кровью. — Я подохну от духоты. Только что я услышал разговор командира с Ваньо. Нас гонят в Китай.
Я вскочил. Кровь от жары ударила в глаза.
— Молчи, — сказал Жамм. — Как бы не было крови.
Он не окончил, махнул рукой и пошел в машину.
Чумные крысы
Аравия дышала зноем, как больная тропической лихорадкой. В Суэце я видел последнюю зелень, — пыльную акацию около портовой конторы. Она дрожала сотнями маленьких листьев и, казалось, просила пить. Пески стояли стенами.
Африка, беспощадная Африка развернула над нами пылающее и страшное небо. Мы шли в ловушку из зноя, лихорадки и черной смерти.
Первый закат в Красном море был темен и полон песчаной мути. Легкие ссыхались.
Вода со льдом освежала сердце, пальцы судорожно гладили потный стакан, и удушье ватным одеялом накрыло нас и гудело в ушах.
Доктор Равиньяк — высокий и желтый, как высохший тростник в тропическом шлеме, — встретил меня на палубе и спросил:
— Жиро, есть ли у вас полная уверенность, что в трюмах не чумеет какая-нибудь седая старая крыса?
— Конечно, нет.
Он вздохнул:
— Мы проходим Массову, — этот легендарный источник чумы. Говорят, — крысы с берега заплывают на корабли.
— Пустое.
Было бы легче, если крейсер не так дымил. Запах серы смешивался с гнилыми испарениями ночи; хотелось разорвать грудь и обдуть ее холодным ветром. Волны скреблись о борта, как десятки чумных крыс.
К утру заболел кочегар. К полдню слегло еще пять матросов. Кровь густела как клейстер и сердце плохо проталкивало ее в жилы.
Боцман Кремье пришел ко мне в каюту.
Пот капал на его босые ноги и он долго отдувался, прежде чем начать говорить.
— Господин офицер, — сказал он, и губы его задрожали.— Куда нас гонят через этот асфальтовый чортов котел? Люди измучены. Только что у штурвального Пома пошла горлом кровь. Почему командир не объявит, куда мы идем? Ведь не в Китай же, надеюсь?
Он цепко взглянул на меня.
— Завтра, — ответил я и повернулся к нему спиной, перебирая на столе книги, — мы выйдем в океан! Там будет легче. Куда мы идем, я не знаю.
— А не в Китай?
— Не знаю.
— Ну, ладно.
Кремье ушел.
Утром мы стали на якорь в Джибути.
Никто никогда не может представить себе этот низкий, до горизонта песчаный берег, — этот гигантский смертоносный пляж, накаленный солнцем. Даже дома в Джибути похожи на пляжные кабинки, — их деревянные стены насквозь прогреты и светятся кровавыми жилками смолы.
— Хорошее предисловие к Китаю, — сказал мне Жамм, когда мы спустились на берег и шли к досчатой будке, где продавали воды. Наши ноги вязли в горячем песке, на белые туфли было страшно смотреть, — они ослепляли и казались невесомыми.
— Командир, Ваньо и доктор очень боятся чумных крыс, — продолжал он. — Может быть, поэтому они ходят с револьверами в кармане. Как вы думаете, а? Может быть, поэтому они и плохо спят по ночам и подслушивают, что говорят матросы. Вчера командир сказал доктору — «Еще два дня такой жары и тревоги — и я пущу себе пулю в лоб». Они затевают недоброе, я это чувствую, хотя не имею никаких доказательств. Крысы, очевидно, хотят захватить корабль, Жиро. Редкий случай в истории республики.
— Жамм, — ответил я. — Это не так просто, как вам кажется. Из этой жары может родиться бунт, убийство или массовое помешательство. Нас гонят в Китай.
Дальше скрывать это невозможно.
Мы возьмем курс на восток, и самый бестолковый помощник кока сразу же догадается в чем дело.
Жамм не ответил. Когда мы пили воду в баре, в пустом печальном баре, наводненном зноем и светом, он показал с террасы на юг и промычал:
— Вот там — свежий воздух. Не знаете? Там Абиссиния, чудесное плоскогорье, леса и много воды. Там нет лихорадок. Я бы пошел туда пешком и с каждым километром дышал бы все глубже и свежей, я бы не останавливался, пока не увидел первую реку. Не правда ли, у вас тоже тоска по реке?
— Да, Жамм. Тоска по реке, где плещется рыба, по зарослям, по свежему утру. Вы правы...
Жамм смотрел щелками серых глаз на пустыню. Красный песок вонзался в четкий горизонт лезвием бритвы. В синей воде железной крысой лежал на якорях «Примоге». Тонким слоем песка был покрыт деревянный столик. Жамм написал на нем коричневым пальцем:
— Сэтт.
Это была его родина.
Вечером лейтенант Ваньо выстроил команду на баке и объявил, что мы идем в Аннам для несения сторожевой службы. Сразу отлегло, — лишь бы не в Китай.
Ночью мы вышли в океан. Африка тонула в кромешном мраке, в затихающем: гуле прибоя. В океане началась качка.
Дикий банкет
Шел ливень и от океана подымался горячий душный пар. Я сидел в каюте, пот стекал по манжетам на страницы тетради, в голове звенела хина и хотелось пить, пить без конца холодный сидр из глиняных и скользких жбанов.
Индия дышала на нас тропическим сладким сиропом и мысли увязали в нем как мухи на липкой бумаге.
Пелье отдал секретный приказ, — следить за командой и быть на чеку.
«Мало ли что может прийти в голову людям от этой чертовской духоты» — сказал он за столом в кают-компании.
После Цейлона крейсер сразу замолк.
Люди перестали смеяться. Они молча терли палубу, молча ели, молча отбывали вахты и возились у раскаленных топок.
В густой воде гигантской лихорадкой, чудовищным жаром горели закаты. Океан качал нас неустанно и зло, и мы потеряли веру в незыблемость земли. Жамму снились дурные сны, — будто во время нашего плаванья материки опустились в океан, земной шар залит водой и мы никогда не дойдем до берега.
— Угля уже мало, — говорил он с тревогой. — Жиро, я становлюсь идиотом, но мне кажется, что Сингапура уже нет, и мы напрасно лезем вперед.
— Это от жары, — ответил я.
За обедом доктор Равицьяк затеял спор с офицерами о климате Сайгона.
— Этот воздух, — сказал он, — слишком густ для наших легких, он трудно всасывается и вызывает малокровие мозга. Люди становятся или идиотами, или впадают в буйство и крушат направо и палево. Необходимо дышать через распираторы, охлажденные льдом.
Жамм толкнул меня под столом.
— Готов, — прошептал он зловеще и шумно вздохнул.
После обеда командир вызвал команду наверх. Люди собрались хмурые и недоверчивые.
— Дети мои, — сказал командир, почесывая бородку. — Завтра днем мы станем на рейде в Сингапуре. Переход через океан кончен. Что говорить, он был труден, и, я думаю, каждый рад оставить его позади.
Вечером в кают-компании мы устраиваем маленький банкет по этому случаю, и я приглашаю вас, ребята, выпить с нами немного вина и кофе.
Матросы молчали. Жамм делал мне страшные глаза.
— В чем дело? — шепнул я ему.
— От жары он стал демократом, — ответил Жамм и подмигнул на офицеров, не менее матросов пораженных этим приглашением. Один Ваньо был спокоен.
— Ну-ну, — сказал он добродушно, — приходите ребята. Боцмана разобьют вас на смены, чтобы не было слишком тесно.
Вечером мы собрались на этот дикий банкет. Матросы перешептывались, стояли у стен,—Ваньо хлопал то одного, то другого по плечу, и они в ответ улыбались, показывая белые зубы.
— Из вежливости, — сказал мне Жамм, — только из вежливости они скалят зубы, уверяю тебя, Жиро. Посмотри, что будет дальше!
Вино развязало языки. Бомбардир Говас запел бретонскую песню и матросы в каюте и на палубе дружно подхватили ее:
Святая дева, храни моряков
От стран горячих и смрадных,
От гаврских и брестских собак-шкиперов
И от мундиров парадных.
На Финистере под серым небом,
Мы ловим устриц и пьем абсент.
Сыр заедаем душистым хлебом
И в церковь ходим меж пестрых лент.
Святая дева, храни моряков
От старых служак-адмиралов,
От гаврских и брестских собак-шкиперов
И от кюре из Сен-Мало.
На Финистере под свежим ветром
Мы сушим сети и чиним бот
Там небо серым покрыто фетром
И спит на печке трехцветный кот.
— Трехцветный кот — республиканец! — крикнул Жамм. — Да здравствует республика!
— Я предпочитаю пить за колонии, — сказал доктор Равиньяк. — Представьте себе, Жамм, мощь этих сухих и богатых земель, принадлежащих Франции: Сахара, Тимбукту.
Кайенна и Сирия, Аннам и острова Полинезии. Латинская раса всюду несет «культуру», привитую во Франции. В Сахаре вы увидите чудесные «ситроены» и номера «Иллюстрасион», выгорающие от солнца.
В Сайгоне вы можете купить последнюю книжку Бенуа и встретить школьного товарища, с которым в детстве ловили перепелок на полях около Бордо и удили рыбу в тенистых речках. Океаны становятся домашними, как парижские бульвары. Это называется — иметь колонии. За это я пью!
— На Таити, — в тон ему продолжал Жамм, — можно увидеть спринцовку, изготовленную в Париже, а в Сирии — бомбометы последней марки заводов Крезо. Равиньяк, я был в Сирии с генералом Серрайлем, и не дай бог, чтобы французам кто-нибудь вколачивал «культуру» так, как мы вколачиваем ее арабам — штыками в рот.
Матросы засмеялись.
— Механик Жамм, — позвал Ваньо, пойдите сюда.
Он взял Жамма под руку и увел из каюты. Постепенно нарастал шум. Матросам разрешено было курить. В иллюминаторы дул ветер от Суматры, — мы шли проливом.
На побережьях горели маяки.
Боцман Кремье был красен и страшен.
По шее его струился пот.
— Не спроста, — сказал он мне, — этот идиотский банкет. Заметьте, — матросы не пьют. Команда не верит Пелье.
— Тише, — вдруг крикнул Ваньо. — Командир желает говорить.
Пелье встал. В руке он держал стакан, бородатое и брезгливое лицо его вежливо улыбалось, как на светском банкете.
— Матросы, — сказал он. — Вы слышали, что говорил здесь доктор Равиньяк? Сердце каждого француза усиленно бьется при мысли о мощи Франции, о великих колониях этой прекрасной страны. Мы призваны охранять одну из колоний — Аннам, где было пролито столько французской крови (Напрасно, — тихо сказал кто-то из матросов, но Пелье не услышал), и столько молодых матросов погибло от лихорадки. Мы высушили аннамские болота, убили лихорадку.
Цветущие поля этой страны сейчас так же безопасны, как и любая улица в Париже. Но Восток коварен. В Китае происходит анархия, резня и междусобица. У границ Аннама бушует это мутное и кровавое море. Мы получили назначенье охранять Аннам. Но лучшая оборона всегда — в наступлении. Поэтому не удивляйтесь, если через три дня вы будете в китайских водах.
Матросы молчали. Постепенно, почти незаметно, они стали исчезать из каюты, и через десять минут она была пуста. Пелье сел за стол и хрипло сказал:
— Теперь кончено. С завтрашнего дня крейсер переходит на боевое положение, и за малейшее недовольство — каторга. Так и объявите команде. Мне надоела возня с этими истеричными бабами. Что мы, — военные или бесштанные философы с Монмартра, чорт возьми! —крикнул он и ударил кулаком по столу. — Всех кисляев я вышвырну за борт!
Я ушел на палубу. Черная ночь шла неотступно за кормой, где широко шумела вода. Берега Суматры обозначались тусклыми огнями...
Китайские воды
Вот они — эти китайские воды, ставшие роковыми для лейтенанта Ваньо.
Вчера вечером он пошел на корму проверить лаг, — ему доложили, что лаг перестал отзванивать мили. Он был навеселе, слишком перегнулся через борт к лагу, потерял равновесие и сорвался в воду, не успев даже крикнуть. Машины застопорили лишь через две минуты. Спустили шлюпку, белая стрела прожектора вонзилась в гущу азиатской тьмы. Матросы бегали по палубе, перекликались, вахтенные свистели, боцмана ругались. Пелье взбежал на мостик и сквозь зубы скрипел проклятья. Ваньо не нашли...
— Кто из офицеров был на корме во время гибели Ваньо? — спросил он вахтенного.
— Кажется, никого.
— Отвечайте точно, — заревел Пелье и ударил кулаком по поручню. — Без всяких «кажется»!
— Механик Жамм.
— Позвать!
Жамм пришел.
— Доложите, как это случилось.
Жамм стоял на вытяжку. Он был бледен.
Глаза его светились в темноте.
— Лейтенант был пьян, — ответил он резко, — и потерял равновесие. Осмелюсь доложить, что лейтенант нарушил ваш приказ об особой бдительности офицеров в китайских водах. Он был неосторожен.
— А не в китайских водах этого бы не произошло, так я должен вас понимать?
Жамм молчал.
Пелье отвернулся и пошел в ратиорубку.
Застрекотало радио — командир говори с флагманским кораблем, стоявшим на рейде Шанхая.
В два часа ночи ко мне в каюту постучали.
— Кто там?
— Кремье.
— В чем дело?
— Механик Жаим срочно просит вас в себе.
Я встал и впустил Кремье.
— Жиро, — сказал он просто, не называл моего чина. — Жиро, команда верит вам и механику Жамму. Матросы просят вас к себе, — надо кой о чем потолковать. Мы пройдем незаметно. Всюду стоят свои.
Я быстро оделся и мы вышли. В эту минуту я не узнал крейсера. Такой простой и мирный днем, изученный до последнего винтика, он был черен, тих и накален дневной жарой, ненавистью и тревогой.
Я понимал, что теперь отступления нет, — если даже я не буду согласен с матросами, — а в этом я был уверен, — то уже одно мое присутствие на этом ночном митинге обяжет меня идти с ними до конца и умереть, в случае нужды, спокойно, как подобает моряку.
В темноте я слыша дыхание десятков людей. Потом раздался хриплый шёпот Жамма:
— Ребята, я буду говорить в открытую. Нас гонят умирать и убивать. Франции не угрожает ни малейшей опасности. Мы лезем в черную кашу. Мы наступаем. Мы будем жечь деревни, расстреливать людей, по одному лишь приказу офицеров. Нами вертят гнилые шаркуны из министерств, биржевые маклаки, — эта сволочь, разворовывающая казну и разоряющая Францию. Какой идиот согласится умереть ради них, воевать ради блага «нуворишей»? К свиньям! Надо действовать. Восстание в Бресте и смерть Ваньо подействовали мало. Надо пугнуть еще. Но как?
— Убить Пелье, — сказал Говас.
— Это не дело! Вы повредите себе. Из-за убийства командира крейсер не повернут обратно.
— Нужно, — сказал я, — завтра же утром вызвать Пелье и сказать ему, — или мы идем обратно в Сайгон, или мы поворачиваем все орудия на капитанскую каюту в берем крейсер в свои руки. Пусть выворачивается. В крайнем случае, мы успеем уйти в любой иностранный порт.
Матросы тихо зашумели:
— Дать ему четыре часа сроку.
— Ладно.
— Кто сделает это.
— Жамм.
— Сейчас же разобрать винтовки и поставить часовых.
— Делать вид, что ничего не случилось.
— Заставить Пеле молчать. Пусть улаживает дело, как хочет.
— Если хоть одна крыса в министерстве узнает об этом, — ему крышка.
— Предупреди его об этом Жамм. Пусть помнит Ваньо...
Всю ночь я не спал. На рассвете я вышел на палубу. Я помнил подние слова
Жамма — все будет сделано чисто. Мы стояли на рейде Шанхая. Город, — несметное нагромождение домов, деревьев, огней, каналов, джонок, спящих тел, серых крейсеров и китайских фанз, — тлел в бесконечно-сером разливе рассвета и мутной воды. Душная ночь налипала на лицо паутиной. Я задыхался. Мокрые от вчерашнего дождя тенты казались смоченными в кипятке.
Острая вонь сочилась из джонок, в китайских кварталах выли псы. Я постоял на палубе и вернулся в каюту: Жамм приказал до утра никому без дела не шататься по кораблю. Утром на дверях командирской каюты была приклеена записка:
«Воевать мы не будем. Устройте так, чтобы через четыре часа «Примоге» ушел из китайских вод и чтобы ни одна собака не догадалась в чем дело.
Иначе крейсер будет наш и судьба лейтенанта Ваньо станет поучительной для многих.
Все боевые припасы и орудия в наших руках. Переговоры с флагманом ведите через сигналистов. Мы хотим избежать кровопролития, но в случае упорства — прибегнем к оружию. Команда».
В 6 часов утра Пелье вызвал с флагманского судна адмирала. Сигналисты передали, что командир Пелье тяжело болен, не может подняться с койки и просит адмирала лично посетить крейсер «Примоге», так как должен сделать рапорт относительно дела, не терпящего никакого отлагательства.
Через час адмирал приехал. Через два часа он вышел па мостик. Команда была выстроена на шканцах. Оркестр сыграл встречу. Вооруженный отряд почетной стражи взял на караул. Мы вытянулись и держали руки под козырек. Жамм был бледен, матросы хмуры и насторожены. За полчаса до этого я расставил свободных людей у орудий.
— Офицеры и матросы, — сказал адмирал и передохнул. Голос его дрожал. — Офицеры и матросы, мною получены инструкции от правительства о сокращении наших вооруженных сил в Китае. Трех судов, находящихся в Шанхае, вполне достаточно для охраны французских граждан. Поэтому я дал приказ командиру Пелье немедленно сняться с якоря, дабы излишне не раздражать китайское население и идти в Сайгон, откуда «Примоге» будет переброшен в резерв судов Средиземного флота. Желаю счастливого плавания...
Оркестр сыграл колониальный март. Матросы держали на караул и скалили зубы.
Вечером мы шли в открытом море в Сайгон. Пелье — желтый и помятый, — впервые за весь день появился на палубе. Он посмотрел на китайский берег и показал ему кулак.
— К чёртовой тетке, — прошипел он. — Будь я проклят, если в Сайгоне не сдам эту большевистскую коробку другому командиру...
Я стоял на вахте. Китайские воды, серо-голубые, как японская бумага, тихо шумели и сливались с небом. На юге низко лежали над океаном душные звезды, а на, Китаем торжественно всходила лупа. Впервые за весь рейс я вспомнил о неразрезанных книгах и засмеялся: сегодня я буду читать всю ночь.
Подошел Жамм.
— Чисто сделано, о-ля-ля: — сказал он мне подмигивая. —Слышишь, как они веселятся?
Из кубрика глухо доносится хор:
Святая дева, храни моряков
От стран горячих и смрадных,
От гаврских и брестских собак-шкиперов
И от мундиров парадных...
***
Константин Паустовский. Художник: Василий Сварог. Публикуется по журналу «30 дней», № 3 за 1928 год.
Из собрания МИРА коллекция
