«Полевые цветы». Владимир Лидин

Мирру Васильеву сожгли в крематории в понедельник, 7 апреля, в полуденный час. Это было сыроватое утро, полное облачных перламутровых теней, когда несмело, но все же пронзительно пахнет Москва запоздалой весной. Мирра Васильева была балерина, киноактриса, одно из тех сумасбродных и одаренных существ, которые живут стремительно, юность превращают в зрелость и больше полны любопытства к жизни, чем истинно раскрывшихся чувств. Ее в последний путь провожала небольшая толпа таких же студиек, киноактрис и молодых режиссеров, носивших баки, американские бородки, цветные мохнатые шарфы вкруг шей и роговые очки, — все, что должно было их выделять отличительным признаком среди прочей толпы. Один из эти сопровождавших людей считался вторым мужем Мирры Васильевой, первый же был где-то на съемках в Осетии вместе с третьей своею женой, такой же киноактрисой и того же приблизительно возраста, что и Мирра Васильева, то-есть двадцати трех лет.

Мирру Васильеву долго везли через город в Донской монастырь; серенькое утро было прохладно и по-весеннему тихо, и на окраинах устремлялись широко и быстро большие ручьи. В крематории, куда довезли, наконец, Мирру к полудню, гроб с ее телом поставили на возвышение: все сопровождавшие окружили его, и режиссер Мустаф-бек произнес надгробное слово:

— Мирра Васильева была самая талантливая среди нас, — сказал он с сильным восточным акцентом, взмахнув своей рыжей мерлушковой шапочкой, — и она могла стать звездой нашего кино, если бы ее не скосила болезнь. Теперь Мирра умерла, мы ее хороним сегодня, и надо, чтобы все подумали о том, какая талантливая актриса ушла от нас...

После режиссера сказала слово студийка Русланова, почти истерически прокричавшая всю свою речь об искусстве и о Мирре Васильевой. А из гроба смотрел старушечий профиль исхудавшего, истощенного болезнью и трехмесячным умиранием существа, которое называлось Миррой Васильевой, которое было одарено талантом и которому было двадцать три года. Затем началось прощание, и гроб с телом Мирры покатили по рельсам к печи, что должна была испепелить земной образ киноактрисы и балерины. Дверцы закрылись, и огонь принял Мирру. Минуту люди еще стояли, как бы провожая в себе навсегда исчезнувший облик, и начали расходиться. За воротами монастыря были город, трамваи, дела. Остались ждать пепла Мирры лишь близкие — мать ее, сестры и брат, доктор Васильев.

В большом сыроватом здании было глухо и тихо, все говорили шёпотом, и только трое из посторонних остались здесь вместе с родными: две близкие подруги Мирры — Вера Головлева и Наташа Рудницкая, учившиеся с ней в киностудии, и еще неизвестный молодой человек, очень невыразительный, с простым и некрасивым лицом, державшийся в стороне и мявший в руках свою кепку. Когда брат Мирры Васильевой вышел наружу, чтобы выкурить папироску, он последовал за ним и подошел к нему возле разбитых газонов, чернеющих свеженанесенной землей.

— Простите, пожалуйста, — сказал он ему. — Я — техник Веденеев... мне очень бы хотелось с вами поговорить, если можно... дело в том, что я — жених умершей Мирры.

Васильев быстро посмотрел на него; простое и несчастное в этот миг лицо того было жалко, и он просительно держал свою кепку в обеих руках.

— Я не совсем понимаю вас, — сказал доктор Васильев.

— Если вы позволите, я все расскажу, — ответил тот быстро. — Пройдемте на старое кладбище, там есть скамеечки... я не отниму у вас времени и успею рассказать, пока все будет окончено.

Они прошли на старое кладбище Донского монастыря и сели на скамеечку возле полного мрака и сырости мавзолея, где лежали прошлогодние листья и сумрачно покоился прах генерала от инфантерии Доброва. Веденеев поглядел на дымок папироски между пальцев Васильева, он оглядел еще кладбищенский предвесенний простор, смиренно затепленный сереньким полднем, кусты, кресты, согбенную память по людям, давно ушедшим и забытым.

— С Миррой я познакомился три года назад в Симеизе, — сказал он спустя минуту и достал папироску, но забыл ее закурить. — Я работал с партией по нивелировке дорог, Мирра приехала на отдых после съемок...

Она снималась всю весну, но ей не давали большой роли, и она была очень раздражена и чувствовала себя плохо... кажется, именно в эту пору начался у нее туберкулез. Я был простой техник, человек совсем другого круга, чуждый ей и своим воспитанием и обществом... и я совсем не понимаю, как это случилось, что она обратила на меня внимание. Мне кажется, что она очень тосковала по человеку... Мы встречались в Симеизе каждый вечер, и Мирра говорила мне, что очень устала от всей этой суматошной жизни, что всюду враги и завистники, что ей нарочно не дают роли и что она все это бросит, потому что ей нужны простая и спокойная жизнь и труд и простой человек, который будет ее любить, а не мучить. Я все это слушал, и мне было очень жаль Мирру и хотелось ей помочь.

Вот такой она была настоящей и совсем не похожей на ту актрису, которая снималась на съемках...

И Веденеев зажег папиросу, которую вскоре сорвал наполовину ветер, но он не заметил этого и продолжал, страстно затягиваясь пустым мундштуком:

— Мирра мне очень понравилась, и я сделал то, чего, может быть, не смел делать, потому что я человек совсем другого круга и ничего, кроме своей любви и верности, не мог предложить ей. Я сказал, что я был бы счастлив быть тем человек, о котором она говорит, и стал бы любить ее так, как умею... Мирра не прогнала меня и не засмеялась, а сказала, что люди сами не знают, где потеряют и где найдут, и она была со мной такой, что я этого никогда не забуду, Почти три недели мы были вместе в Симеизе, и Мирра дала мне слово, что осенью мы встретимся в Москве, чтобы стать мужем и женою. Я был невозможно счастлив и не верил себе, потому что, она залетела в мою жизнь точно с другой планеты. Я несколько раз начинал говорить с ней о том, как я переведусь в Москву и как мы будем с ней жить, но она не позволяла мне говорить об этом и словно боялась это слушать...

А через три недели в Симеиз приехал режиссер Иваницкий, и все точно слетело в один день. С Иваницким приехали еще актеры и актрисы, и Мирру словно в один день переменили. Она стала опять какой-то изломанной и неискренней, они много веселились и пили и поехали в горы верхом. Они проезжали по дороге, на которой работала моя партия, и Мирра подъехала ко мне и сказала, что Иваницкий предложил ей сниматься в картине «Дочь рыбака», что они уезжают завтра в Балаклаву и Ялту и что я не должен ни за что на нее сердиться, потому что она была со мной искренна...

И они уехали в горы. Я ничего не понял и стоял раздавленный и обиженный... вы можете представить себе мое состояние!..

В конце концов, конечно, что я вообразил о себе и на что смел надеяться! Иваницкий через день уехал со всей компанией в Балаклаву, и с ними уехала Мирра. Картина в которой ей дали роль, заслонила меня и наши надежды... Что-ж, это было, наверное, в порядке вещей. Она была актриса, и ей нужно было играть... Я постарался погасить в себе свое чувство и не думать о том, как Мирра снимается в картине «Дочь рыбака»: это было очень больно думать об этом!.. Мы кончили работы в Симеизе, и мне предстояло отправиться на работы по укреплению оползней, как вдруг пришла телеграмма от Мирры... Мирра звала меня в Ялту, и я все бросил, взял трехдневный отпуск и уехал в Ялту. Мирра была совсем больна и грустна; она сказала мне, что ее замучил Иваницкий, что вместо главной роли ей дали маленькую, случайную роль, что почти каждая актриса должна пройти через спальню режиссера, если она хочет сделать карьеру, и что с Иваницким все кончено. Она была очень слаба и жалка и говорила еще, что любит нашу среднюю полосу, нашу природу, наши полевые цветы, а живет зачем-то на юге, который ей вреден, и изнывает от жары, раздражения и отчаяния. Тут она снова заговорила о простом человеке, который ей нужен, и мы решили, что поженимся осенью. Я уехал на работы по укреплению оползней, а она осталась в Ялте и оставалась там до самого августа и почти ничего не отвечала мне на мои письма. А потом я узнал, что приехал опять Иваницкий, и она уезжает с ним морем в Батум. Я написал ей письмо в котором очень обидел ее, но она ответила мне, что я ни за что не должен сердиться, что она — актриса, и искусство для нее важнее личной жизни. Она уехала с Иваницким в Батум и, как вы знаете, Иваницкий считается ее первым мужем. К Рождеству уже они разошлись, и я встретил ее в Москве, куда приехал в командировку. Мирра чрезвычайно изменилась за это время: раньше в ней было много девического, а теперь было женское. Она сказала, что с Иваницким все окончательно кончено, она учится теперь в студии Игоря Ветрова, и Игорь Ветров делает из нее блестящую киноактрису. И она показала мне снимки, на которых она была снята с распущенными волосами, в каких-то невероятных костюмах, или делающая прыжки... Ни на одном из этих снимков она не была похожа, и снимки эти ужаснули меня, так мало было в них Мирры!..

Папироска между пальцев Васильева потухла, он сидел и слушал и тоже смотрел в этот Донской простор, где тесно друг к другу лежали люди, а Веденеев говорил отчаянно и жалко и все торопился— так многое нужно было ему сказать...

— Мирра пригласила меня на вечер к ним в студию... Там было много таких же молодых женщин и девушек, все курили, потом танцевали, и все были какие-то выдуманные такие же, как и она, и, вероятно, совсем не походили на себя настоящих. Мне было невыносимо на этом вечере, и я поспешил уйти... я почувствовал, что теряю Мирру совсем, и нужно взять себя в руки. Я пришел к ней через день, чтобы проститься, потому что кончалась моя командировка.

Но едва я вошел в комнату, как Мирра бросилась ко мне... вид у нее был ужасный. глаза были заплаканы, она вся была точно в жару. Она закричала мне: «Возьми меня отсюда с собой... я поеду с тобой куда хочешь... здесь только интриги; подумай — у Игоря Ветрова новая фаворитка, Наташа Савченко... Этот мальчишка никого не жалеет, и через полгода Савченко будет играть, а я так и останусь с одними только обещаниями. Лучше бросить все и уехать, чем жить так!» Я стал успокаивать ее, как умел. Я, конечно, ничего не понимал во всех этих делах и не знал, кто такие Игорь Ветров и Савченко, но одно только было мне ясно, что Мирра погибает, что сейчас нужно не бросать ее, а помочь ей.

И я опять сказал, что готов разделать с ней свою жизнь. Она была очень мне благодарна и была со мной нежна и сказала, что сама чувствует то же, что все равно, рано или поздно, мы станем мужем и женой и что если за эту зиму ей не удастся сделать карьеру, то весной мы поженимся...

Я уехал с надеждой и со страшною болью за Мирру, а весной я узнал, что Игорь Ветров стал ее вторым мужем, что Мирра снималась в картине «Во власти золота» в главной роли, что они уезжали в Сибирь — на Алтай. И я понял, что ради меня Мирра все это никогда не бросит, что ей нужна эта горячка. Она начала жить очень рано, в семнадцать лет, в семнадцать лет она была уже в студии... Голодные девушки танцевали в студиях, а мальчишки в зеленых шарфах называли себя режиссерами и актерами и делали с ними все, что хотели. О, если бы вы знали, как я, простой техник, человек совсем чуждый этому, возненавидел все эти студии, всю эту ложь, всю эту изломанность, которая заменяла настоящее чувство... Вы подумайте, у меня не осталось от Мирры ни одной фотографии, которая передавала бы ее лицо, ее улыбку, ее глаза. Одни только искаженные лица с закушенными губами, с распущенными волосами; заломленные руки, прыжки, и ничего от той Мирры, которая хотела простоты и тихой любви человека, которая любила нашу среднюю полосу и полевые цветы... Я знаю, она сама виновата во многом, и, самое главное, что она была слаба, но эту слабость поддерживали в ней, и не оказалось никого, кто прежде всего почувствовал бы в ней человека…

— С Игорем Ветровым тоже, как вы знаете, ничего не вышло; лента о золоте не пошла, Игоря Ветрова судили потом за растрату; никакой великой актрисой Мирра не стала...

— Только за эти годы обострился туберкулез и стал сжигать ее день за днем.

Все кругом наговаривали ей о ее талантах, пророчили ей славу и будущность, будоражили ее, поддерживая в ней непрерывно это ужасное беспокойство. Право, об этом невыносимо думать! Кажется, она сама поняла, что серьезно больна, и уехала лечиться на Кавказ и провела там пять месяцев в тишине. Я не мог к ней приехать, но мы писали письма друг другу; она писала мне, что выбралась, наконец, из этого водоворота, что она полюбила теперь тишину и Лермонтова и знает, что только со мной будет счастлива и что я никогда не обману ее и не брошу. Мы условились встретиться в Москве в октябре.

— Она приехала раньше меня: я не мог в октябре получить отпуск и приехал лишь к Рождеству. Мирра встретила меня нежно и просто; она, правда, очень поправилась на Кавказе, и мы стали говорить о нашей совместной жизни. Но Мирра сказала мне, что это надо отложить на весну, потому что она чувствует себя превосходно и хочет попробовать силы в маленьком театрике буффонады, который открывается в Москве с нового года и куда ее пригласили в труппу.

— Опять какой-то театрик, какие-то режиссеры, какие-то студийцы становились между нами... Я потребовал, чтобы Мирра или бросила этот театрик, или я уеду назад, чтобы больше с ней не увидеться. Она стала уговаривать меня переждать эту зиму: в театрике она может легко выдвинуться, и опять она говорила об искусстве...

Но если это искусство-искаженные лица, выдуманные девушки, молодые люди в американских очках, то я его проклинаю, трижды проклинаю, четырежды!..

И Веденеев обратил к доктору Васильеву свое некрасивое и несчастное лицо...

— Я видел, как погибала из-за этого искусства простая и хорошая девушка, ваша сестра, моя невеста, которую все кругом называли талантливой и, которую иссушили этой взбудораженной, ненастоящей жизнью, прикрывающейся словом «искусство»... Театрик ничего ей не дал, кроме новой вспышки туберкулеза, который она могла залечить и от которого она сгорела во имя этого ужасного искусства искажать человека... Она погибала так же быстро, как и жила. Люди с привычной быстротой крутили ленту ее жизни, как привыкли крутить ленту кинематографа, и она летела и обжигалась, и снова летела — не потому, что не могла жить без этого искусства, а потому что ее изломали с семнадцати лет, потому что ее оторвали от труда и от жизни, к которым она стремилась, и убедили, что то, чему учат ее, это тоже жизнь и труд. Три недели назад она позвала меня к себе. Я пришел к ней днем. Никого не было, кроме прислуги, и она велела мне сесть рядом с ней и говорить ей о том, как мы будем жить вместе. Она хотела жить в тишине, простой жизнью и заботиться обо мне, и помогать мне чертить мои чертежи... Она хотела еще иметь и ребенка, мир и чистоту. Она верила, что будет жить, и именно так, как она мне говорила.

Три месяца болезни очистили ее от всего, словно выжгли в ней всю эту горячку и смутность... и она просила меня принести ей простых цветов. Я обегал всю Москву, но ничего не нашел, потому что в магазинах были разные цветы — гиацинты и сирень, и ирисы, но не было простых цветов...

Только у Никитских ворот, у мальчишки, нашел я подснежники. Я принес ей эти подснежники, и она обрадовалась им и просила поставить возле себя в воду, потому что эти подснежники были похожи на полевые цветы. У меня был такой расстроенный вид, что она все время спрашивала, что со мной, и сжимала мне руку и говорила, что теперь-то мы всегда будем вместе...

И Веденеев закрыл вдруг лицо своей кепкой и так, с кепкой на лице, сидел и не двигался, и не говорил больше ни слова.

Не говорил ничего и доктор Васильев. Потом Веденеев поднялся вдруг со скамьи, и они вместе, так и не сказав друг другу больше ни слова, пошли отсюда, со старого кладбища Донского монастыря, к крематорию.

В его подземной огненной печи дотлевало то, что именовалось Миррой Васильевой.

Горсть беловатого пепла час спустя пересыпали в урну, и доктор Васильев взял эту урну с пеплом сестры в свои руки, чтобы отнести ее в отведенную нишу, где под назначенным номером окаменевшею памятью жившего некогда, страдавшего, мыслившего и любившего человека останется она навсегда.

И Веденеев опять пребывал в стороне, словно странный проситель, и мял в руке кепку, пока ирисами, розами и левкоями-тепличными этими и непохожими на смиренную прелесть полевого букета цветами — окружали каменное подобие истлевшего и любимого существа.

***

Владимир Лидин. Художник: Михаил Черемных. Публикуется по журналу «30 дней», № 11 за 1928 год.

Из собрания МИРА коллекция