«Океан». Павел Низовой
Архангельск позади. Медленно проплыли мимо и отошли в стороны, растаяли в белесом жидком тумане низкие берега Двины. За корму спустили лаг; тонкая бичева натянулась струной, и стрелки на циферблате лениво поползли по цифрам, отсчитывая пройденные мили. Команда на палубе по штурмовому укрепляла подъемные стрелы, снасти, ненадежно стоящие предметы. Белое море начинало играть беспокойной, пока еще мелкой, волной.
На капитанском мостике, сменив форменную морскую фуражку на меховую норвежскую шапку и глубоко надвинув ее на уши, стоит штурман, то и дело поднимая к глазам бинокль. Иногда на мостик входит и сам командир судна, тоже прощупывает биноклем горизонт. Начинает посвистывать в вантах. В скулы корабля встречная волна бьет уже сильнее. «Таймыр», медленно с боку на бок переваливаясь, идет полным своим восьмиузловым ходом.
Скоро океан!
На палубе, вцепившись в снасти и поручни и утвердившись за укрепленным грузом, стоят пассажиры и часть незанятых матросов. Они вместе с судном раскачиваются, иногда, подброшенные креном, подпрыгивают и со смехом хватаются за все, что попадется под руку. Настроение у всех веселое: рейс только начался, морская загадочная ширь радостно волнует. Пахнущий безграничными просторами и берегами чужих стран соленый ветер прочищает легкие и возбуждает, зовет к жизни.
Рейс дальний и опасный, по пустынным океанским побережьям и островам: Колгуев, Вайгач, Ямал, Новая Земля.
Там разбросаны вехи человеческой культуры — радиостанции.
Будущий начальник Маресальской рации, Заболотин, и судовой врач у паровой лебедки ведут разговор о полярных плаваниях. Молодой радист Шилов, которого везут на Юшарскую станцию, возится с пароходной собакой Шорохом. Они между рубкой и задраенным люком на брезенте.
При больших уклонах палубы собака испуганно ложится на живот и судорожно цепляется когтями за брезент, потом пытается убежать вниз, в матросский кубрик, где в коридоре есть у нее постоянное место. Но Шилов со смехом тормошит, не пускает.
Ему радостно и от расходившегося моря, и от завывания ветра в снастях парохода, а главное от того, что ему всего двадцать лет и плывет он сейчас по грозному Ледовитому океану на далекий пустынный кусок земли.
Бьют склянки, — шесть раз. Снизу, гремя котелками, со смехом, с прибаутками выскакивают матросы, становятся в очередь у раскрытого окошка камбуза. А там мелькает рука кока, вооруженная большой разливательной ложкой. Хрипит простуженный голос:
— Живей! Не задерживай! А то остынет!.. Обожгу, не лезь близко! — в клубах пара белая фигура повара похожа на привидение.
Матросы с обеденным пайком один за другим направляются книзу, привычно подпрыгивая, будто танцуя на шатающейся палубе.
— Вот как у нас, браток, кипит дело! Подходи — и тебе налью! — кричит повар Шилову, высовывая из окошка голову в белом чепце. — Видал морскую-то жизнь?
— Видал — отзывается Шилов, улыбаясь. — Я с отцом с десяти лет начал плавать. Помор.
— С десяти, это хорошо. А что помор — еще лучше.
Снова привычно мелькает белая рука с большой разливательной ложкой, оделяя новую партию матросов.
— Шорох! Шорох!..
Кричит худой, длинный кочегар, выливая остаток пищи в собачью посудину. Шорох стремительно подбегает и торопливо принимается есть, благодарно повиливая хвостом.
— Ешь, миляга, в аппетит, пока душу не попретит! — Молодое, густо покрытое угольной пылью, лицо кочегара улыбается красными, словно подкрашенными, губами, ласково сверкают белки глаз.
— Шорох! А ну-ка от меня! На доброе здоровье!
В собачью миску выливается из другого котелка.
— И мою порцию! Чтобы блохи не кусали! Жизнь, брат, тебе, малина! Ешь да спи и никакой вахты.
Шорох поднял морду, посмотрел на матросов и, виновато махнув хвостом, пошел прочь. В густую шубу его вцепился подбежавший масленщик Кучкин.
— Шорох! Мяса, мяса! — он тыкал ему в нос куском говядины. — Пес лизнул ему руку, печально посмотрел в глаза и сделал попытку уйти, но Кучкин не отпускал, гладил, упрашивал: — Ведь от себя урвал. Не хочешь понять ты, чортова кукла! Ну, ешь!
Шилову жалко стало собаку да и матросов обидеть не хотелось. Он убеждающе сказал:
— Вы положите, он съест после, а то ему плохо.
— Ничего, он привычный к тому делу. Только покочевряжится немного, а съест, — сказал Кучкин, оставляя собаку. — Ну, ладно, пойду сосну перед вахтой.
Перед вечером выглянуло солнце, не показывавшееся с самого начала пути. Оно холодным белым шаром катилось к горизонту. Коснулось воды и заиграло на ней мертвым блеском. Мягко тянул теплый зюйд. Успокоившийся океан тихо поколыхивался ленивой зыбью.
Если бы не шум пароходного винта и не взрагивание корабля от живой внутренней силы, то можно было бы подумать, что судно недвижно. По водной глади скользили гагарки, бакланы, чайки; летели над самой водой огромными стаями кайры. Часто пароход врезывался в самую гущу этих птиц, и они с испугу ныряли, а через минуту, вынырнув в стороне, отряхивались и снова сплывались в одну стаю.
Стало смеркаться; появились звезды. Немного спустя, небо сделалось в зените синевато-пепельным, а по краям, у горизотна — почти черным. Особенно сильно почувствовалась его глубина и ширь, с которою спорила ширь океана, безлюдного, мертвого.
Сидевший на юте радист Шилов заметил, как в южной части неба неожиданно появился световой столб, начал медленно спускаться, развертываться в гигантскую колеблющуюся занавеску. И поплыла эта занавеска с юга на север, заслоняя половину неба, сверкая прозрачными многоцветными струящимися красками. И все море загорелось, заиграло. Засветились пароходные снасти, на палубе разлился дрожащий, холодный свет.
В небе вспыхивали новые и новые столбы, танцевали, прыгали, медленно двигаясь к северу. Сверкали голубые, фиолетовые, зеленые, розовые и многие другие цвета, — пляска, смерч цветов и оттенков, словно они пьяно справляли какой-то свой небесный танец, радуя океанские просторы.
Шилов вдруг почувствовал в себе какое-то особенное, никогда не испытанное возбуждение. Не один раз ему приходилось наблюдать северное сияние, но там, на земле, оно было бледнее и не производило такого действия.
Мышцы напряглись, дыхание стало частым и порывистым.
Хотелось с кем-нибудь поделиться своим настроением, высказаться. Но на палубе было пусто и молчаливо, только кипело под гребнем винтом, да в открытые иллюминаторы доносились заглушенные голоса. Внезапный, странный звук заставил его вздрогнуть. По палубе с негромким необычным подвыванием бежал Шорох. Он шлепнулся у его ног и начал кататься на спине, издавая те же жалующиеся звуки. Шилов наклонился к нему, чтобы погладить, но сейчас же отдернул руку, неожиданно почувствовав легкие уколы. А собака болезненно взвизгнула. У радиста сразу мелькнула догадка. Чтобы проверить, он провел ладонью по своим волосам и услышал легкий треск электрического разряда.
А с неба, казалось, лился отдаленный, едва уловимый шум и треск, наполняя ночное безмолвие особой, непередаваемой музыкой. Потом занавеска медленно разорвалась, танцующие столбы сдвинулись, будто смялись и после секундной темноты на их месте образовалась огромная многоцветная дуга. Но она не была похожа на радугу, — слишком, вытянута кверху. Скорее всего это напоминало два огромных фонтана, выбрасываемых из воды и сходящихся в небе. Внизу они были почти красные, густо струящиеся. Чем выше, тем больше бледнели, делались розовыми, перламутровыми, прозрачными.
В них появились зеленоватые, фиолетовые, голубые тона; на месте соединения они связывались ярко сверкающим золотым узлом, похожим на лучащуюся корону.
Это явление продолжалось несколько минут и сразу исчезло. Стало так темно, что некоторое время не видно было собственной вытянутой руки. Поднялся ветер с северо-запада, сразу стало холодно. Снизу позвали к чаю.
В кают-компании, светлой и просторной, сидело около десятка человек, смеялись, спорили. На длинном столе лежала деревянная решетка с широкими клетками, чтобы во время качки не сползали приборы. Пили из большого медного чайника, в стаканы помногу наливали клюквенного экстракта. Будущий начальник Маресальской рации рассказывал:
— Триста сорок лет назад этим путем плавал мой земляк, москвич, по имени. Лука. Послушайте, как сказано:
«И ходили при царе Федоре Иоанновиче Москвитянин Лука гость с товарищи проведывати: Обского устья тремя кочи и те люди с велекия нужи примерли, и осталось тех людей всего четыре человека...»
— Страшный путь! — промолвил врач. — Две недели тому назад, здесь были льды и, может быть, через две опять придут.
— Да, страшный — подтвердил Заболотин. — Но нам менее страшен, чем тому москвичу. А через пятнадцать-двадцать лет здесь откроются трансарктические воздушные пути. Я в этом глубоко уверен. Из Архангельска полетят в Чикаго, из Владивостока в Лондон, из Ленинграда в Сан-Франциско.
Будто в ответ ему за стеной заныл гнусавой, раздражающей нотой радиотелеграф, посылая в пространство сообщение, что судно входит в Карское море.
Началась опять качка, но никто не обращал на это внимания. В матросском кубрике, под аккомпанемент мандолины и балалайки, пели. Гудел басом, сухой и длинный кочегар:
На палубе все мы стояли,
Он мертвый у борта лежал.
Завернут он был в парусину
С ядром на остывших ногах
Два десятка голосов торжественно повторяли:
Завернут он был в парусину.
С ядром на остывших ногах.
— Давай другую! Будет вам тоску наводить! — крикнул Кучкин, появляясь в дверях. — Ну, Мильтона!
Длинный кочегар разом перешел на ухарский тон:
Если-б не было Китая —
Не было-б Китайцев!
Если-б не было трамвая, —
Не было бы зайцев!...
Хор весело разлился:
Мильтон, мильтон,
Как ты не устанешь?
Целый сень, целый день
Палкою махаешь!
По лестнице застучали тяжелые сапоги и пронесся испуганный крик. Он повторился многими голосами в матросском кубрике, в кают-компании, в камбузе. Отовсюду бежали люди на палубу. Всех туда сгоняло одно тревожное: «Шорох!»
Волны били по левому борту, судно тяжело раскачивалось.
— Старший штурман, взволнованный, выкрикивал матросам какое-то распоряжение. Взглянув на них, Шилов сразу догадался в чем дело: Шороха смыло волной.
Сердце заколотилось. Он метнулся к кучке людей, внимательно вглядывающихся в гущу ночи.. На из-синя черных с серебряным отливом волнах, освещаемых вспышками бледного северного сияния, иногда показывалась голова Шороха и сейчас же опять скрывалась. Не отдавая себе отчета, Шилов кинулся к старшему штурману:
— Виктор Сергеич! Лодку скорей! Лодку!
— Не мешайте! Знаю! — крикнул на него штурман и побежал на мостик.
Корабль стал менять курс.
Волны с борта перешли на нос. Люди, повисшие на фальшборте, забывая об опасности очутиться в воде, волновались, кричали: «Шорох! Шорох!» Но их крики заглушались ветром и шумом волн.
— Приготовить тали! — командовал сверху старший штурман. — Трави-и!
Со спардека по блокам медленно спускалась лодка.
Когда она поравнялась с палубой, в нее впрыгнуло семь матросов.
— Кормовую! Кормовую трави! Захлестнет!
Волны яростно били в лодку, высоко подбрасывая ее кверху и заливая находящихся в ней людей.
Вот веслы на минуту поднялись, замерли в воздухе и потом опять начали взмахивать. Лодка снова стала всплывать на гребни и проваливаться в водяные ямы. У всех стоящих на палубе была одна мысль: «Вытащили или нет?
Спустя полчаса, лодка была у трапа.
— Не поспели. Утонул...
Командир, стоящий внизу, поднял кверху руку и махнул вахтенном штурману:
— На курс...
Заскрипели блоки, втягивавшие лодку на место. Судно стало медленно поворачиваться. Матросы и комсостав, молча, угрюмые расходились с палубы. Шилов забился в трюм между ящиков и не выходил оттуда, пока все ни уснули: было стыдно — он плакал.
***
Павел Низовой. Публикуется по журналу «Красная панорама», № 24 за 1926 год.
Из собрания МИРА коллекция
