«Собаки». Юрий Слёзкин

Шарик блаженно переваривает пищу.

Он раскорячился на пригретой солнцем площадке, проросшей ярко-зеленым усом травы. Он подставляет оскаленную от блаженства морду прямым тучам, щекочущим его голорозовое распертое брюхо. Ему лень шевельнуться, повернуть голову, лишь одно ухо, едва подрагивая, улавливает медленное ворчливое чавканье Нерона у помойки. Большая бронзовая муха ползет по лбу Шарика все ближе к носу, но и ее лень смахнуть лапой.

Шарик чуть приоткрывает один глаз, косится в сторону — сначала на Нерона, потом на муху и, не видя непосредственной причины к тревоге, снова зажмуривается.

У Шарика есть хозяева, они кормят его каждый день. Нерон хотел бы знать, ради чего стравливают они пищу на эту жалкую помесь таксы и фоксы с длинным сосиськообразным телом и короткими плавниками вместо лап. Уши у Шарика болтаются, как тряпки, на бегу он опускает обе задние ноги сразу и больше похож на утку, чем на собаку. Он виляет хвостом перед каждым, кто поманит его. Разве это настоящая собака, заслуживающая хозяев? Шарик годен только на то, чтобы дети хозяина могли дергать его за хвост, совать свои грязные руки ему в пасть. В нем сонная коровья душа и холодная кровь слизня.

Нерон презрительно щурит глаза, густая темная кровь медленно бежит по ревматически-вздутым жилам, лысое, изъеденное стригущим лишаем тело его томит давняя усталость бездомного зверя, долгие годы защищающего свою свободу, свою жизнь.

Бурые влажные ноздри его щекочет ветер, тревожит неясным предчувствием прилива новых сил. Пес тяжело встает, медленно обнюхивает вокруг себя соленую, терпко пахнущую навозом землю, — что-то неуловимое чует он в воздухе. Острый душек живого существа полнит легкие тревогой.

Нерон поднимает морду, Нерон роняет кость, Нерон становится больше.

Из-за угла упругим броском выбегает Дружок. Он рыж, поджар, шерсть его спутана, уши сторожко и остро торчат вверх, нижняя губа закушена белым клыком, он смеется над всеми, бросает всем вызов.

Дружок останавливается, с разбегу уперлись передними лапами в землю, а задние вскидывает вверх, как норовистая лошадь.

Он сразу видит все своим медовым круглым глазом, всему дает оценку и резким отрывистым лаем оповещает всех:

— Вот я! — я чую, я вижу, я знаю. И первый выпад будет мой!

Не шевелясь, Нерон спружинивает свое старое тело, черная губа едва приоткрывает желтые зубы. Вот кому скоро придется уступать лучшие куски. Но сейчас внимание Нерона обращено на другое, глаза упорно смотрят перед собою, устремлены вперед.

Дружок коротким шагом бежит к старому псу.

— Весна, — тянет он в себя со свистом влажный воздух, оставляет мокрый след на давнем следе и бежит дальше. Он дорожит своим временем, собой, своей свободой.

Даже человеку Дружок не отдает себя целиком. Он сам себе выбирает хозяев и служит им верно, как требует того собачья честь. Теперь он сторожит пол-дня новых приезжих, тех что живут на даче у края дороги, а ночью возвращается к своим прежним хозяевам, чтобы оберегать их от врага.

Шарик восхищенными плазами следит за ним. Он елозит на брюхе по грязи, заискивающе виляет хвостом. Тоненько повизгивает и лает так, точно ловит мух Шарику хочется играть, Шарик не смеет подойти первый, но его неудержимо тянет к могущественному, всезнающему, всевидящему приятелю.

— Гав!... Гав!..— тявкает Дружок.

В его тявканье тревога и удивление:

— Гав, гав!...

В звуках его лая Шарик угадывает настойчивое желание узнать, кому принадлежат следы на земле — чужие следы незнакомой собаки, четко отпечатавшиеся на подсыхающей дорожке.

Следы ведут в дом. В доме поселилась чужая собака. В том доме, куда недавно приехали люди. След собаки осторожен и легок, чужая собака ставит лапы на землю так, точно боится их запачкать — задняя и передняя в один след. И внезапно Дружок взвизгивает так пронзительно и нервно: — Гав, гав! — что Шарик помимо воли вскакивает и, откинув назад вывернувшееся наизнанку ухо, встревоженно и сонно глядит перед собой, шевеля длинным, как у крысы, тонким хвостом. Он видит Дружка уже сидящим на ступеньке балкона. Его лисья морда вытянута вперед, уши торчат вверх, широко раздутые ноздри вбирают в себя все запахи, все звуки, выходящие из-под щелей запертых дверей. Шерсть его взлохмачена, точно ветер колеблет каждую ее золотую нить, но ветра нет: это волнение бежит по коже, раздувает бока. Что еще затеял всемогущий, всевидящий Дружок? Шарик садится. От чужого волнения ему становится жарко, он высовывает язык, ждет, что будет дальше. Нерон издали следит за ними двумя, не сходя с места, не опуская глаз.

От земли идет легкий сквозной голубоватый дымок. На солнце он дрожит прозрачными нитями, в них пляшут самозабвенно едва приметные стайки звенящих мошек. Все острее тянет смолой от ровных, уходящих в недосягаемую высь, сосновых, стволов.

Щелкают, пузырясь, почки на вербах, опадает и топорщится земля под слоем прошлогодних игл, деловито бегут по ней муравьи.

На острых кольях забора по заскорузлым, сохнущим тряпкам, распуская крылья, красуясь друг, перед другом, перебивая друг друга, восторженно гомонят воробьи, а внизу под ними, где теплее, где маслится желтый цвет одуванчика, — разгребают землю, разомлевшие куры. Огненный петух, выступая боком, бьет шпорой жирные комья, вытянув вверх шею, налившись алой кровью, победно тотокает.

Шарика тянет к курам, он был бы, не прочь, играючи, повыдергать им перья. Но он связан с Дружком невидимой сторожкой нитью...

Все голубей, все солнечней воздух, все спутанней, острее, приманчивей нагретые солнцем запахи, идущие из труб, из щелей дверей, из раскрытых окон человеческого жилья — Шарик чует приближение полдня.

Снова дает о себе знать голод, — ощущение времени, — в усталости ног, в сухости носа, в ряби перед глазами. Как долго будет еще испытывать терпение Дружок?

И Шарик снова безвольно ложится на земь.

Но резко разрывает воздух хлопнувшая дверь. Шарик вздрагивает, тараща смыкающиеся веки— он видит Дружка, отпрянувшего в сторону от балкона, а в дверях белую женщину, ведущую на ремне тонконогую собаку. У собаки белый, блестящий, загнутый вверх хвост, белое, блестящее, узкое и поджарое тело, узкая белая, блестящая морда с тремя черными точками глаз и носа. Она лениво выгибает спину, точно кошка, и внезапно высоко подпрыгивает вверх, но тонкий ременный шнур, снова приковывает ее к полу.

Дружок семенит вперед, боязливо и заискивающе помахивает хвостом, — собака не замечает его. Легко, танцующей походкой проходит она мимо, рядом с хозяйкой, едва поводя в сторону носом.

— Хау, — сдержанно и призывно бросает ей вслед Дружок.

Он крадется за ней, в отдалении принюхиваясь к ее следу.

Пусть кричат на него, пусть чужая собака пренебрегает им, он идет по ее следам, невольно пытаясь ставить лапу туда, куда ставила она, видит ее пушистый белый хвост, приветливо колеблющийся на сини неба, ловит раскачивание ее легкой походки. Хозяйка отвязывает ее. Двумя прыжками она уже далеко, — готова перемахнуть ограду. Дружок стремглав несется к ней наперерез — только огненные стрелы в глазах, да жаркий ветер в уши, и вот, — одно мгновение, — широко раздутые ноздри Дружка касаются пушистой, ослепительно-белой шерсти чужой собаки. Она косит на него агатовым глазом, верхняя губа усмешливо и строго обнажает рад блестящих зубов, сладкий перелив придушенного — рррр, — останавливает на месте Дружка, потрясает все существо его мелкой дрожью.

— Сэди, иси, Сэди!

Настороженное ухо ловит непривычные звуки, незнакомое имя. Ее уже нет около.

Легко, как белый гусиный пух, несется она между деревьев, запутывает след как лиса, приседая на задние ноги, вытягивая тонкую шею, приклеив уши к шелковому затылку.

И струи, светящиеся, душистые струи бегут следом за ней, внезапным хмелем наливают мускулы Дружка, хохочущим лаем щекочут горло, веселой неудержимой игрой зудят в лапах, уже перебирающих уходящую из-под них землю. Широкими кругами несет Дружка по духовитому участку, все быстрее, до счастливой устали.

Он лает, он хрипит, он высунул язык, он скалит зубы, метелкой стелет хвост, он чувствует себя прекрасным, сильным, смелым, единственным в этом солнечном, поющем мире.

Но кто-то преграждает ему путь, обрывает веселую игру. Не понимая в чем дело, Дружок останавливается, на бегу упершись в землю лапами, прозрачная слюна повисает у края раскрытой пасти. Темный, хмурый неумолимый перед ним Нерон. Его морда широка, челюсти сжаты, глаза блестят тусклым красным пламенем, прокушенные изорванные уши прижаты к голому черепу, колюче щетинятся остатки шерсти на спине, и голый хвост подогнут под присевшие задние ноги.

Дружок хочет отвести глаза туда, где бело и радостно пушит Сэди, но взгляд Нерона упорен, остр и призывает к ответу.

Хмельная волна по лапам уходит в землю, сердце начинает биться замедленно, кровь густеет, ударяя в голову. Дружок в свой черед оскаливает зубы, приковывает взглядом Нерона и рычит предостерегающе и люто.

Легким розовым клубом свивается туман с реки и ползет между сосен оборванными редеющими хлопьями.

Блестит слезящимся веселым глазом бегущая вода, розовое небо глядится в нее, колеблется шустрая, снизу вверх запрокинутая собачья морда, лает беззвучно в ответ дурашливому лаю Джима.

Он прыгает по упругому скрипучему приречному песку, норовит цапнуть в воде свое отражение, боится, задорится, мельтешит обрубком хвоста, белой с рыжими подпалинами гладкой шкуркой. Звенят, ударяясь о речную гладь, пустые ведра — слева направо широким размахом на коромысле, — уходят в водную глубь и с тяжким хлюпом выныривают обратно полные холодной влаги, брызгами обдающей Джима.

Джим взвизгивает тонко, летит по косогору и, вымахнув на край обрыва, сверху задорит свою хозяйку. Капли росы на вербах ответно блистают льющим с востока лучам, чеканней ветвистая прорезь кустарника, звонче петуший переклик, неистовей неугомонный лай Джима. С крепкого сна некуда девать ему свои силы. Он ищет следы приятелей, поминутно поднимая заднюю ногу, чихая, фыркая, раскидывая сосновые иглы. Хозяйка грузным шагом, под колеблющейся ношей, следует за ним, окликая, но руки ее заняты, и Джим только издали в издевном смехе скалит зубы.

Внезапно он замирает, круглым черным глазом ощупывает придорожный камень, глубоко вбирает воздух, обходит камень по кругу, мокрым носом тычет его холодный горбыль, взволнованно отбегает в сторону, — мордой, мордой в остро пахнущую землю, летит по тропе вверх к крайней даче,— не в силах остановиться. Осторожный, предостерегающий рык задерживает его, заставляет поднять горячий нос. На желтой площадке у бурых, лоснящихся, свеже вскопанных клумб, Джим видит Нерона, Дружка и Шарика. Он смотрит на них недоуменно, и тотчас, поняв, пятится задом и замирает.

— Джимка! Джимка! Подлюга, домой, Джимка, — кричит хозяйка, свернув к своей даче, но Джим чует и знает одно, — в это розовое утро каждый след на песке зовет, неудержимо тянет, влечет к дверям, отсвечивающим встающее солнце, за которыми скулит привязанная Сэди. Он садится на мягкие комья земли, вдавливая их кочерыжкой хвоста и также, как Нерон, Дружок и Шарик, высовывает свой острый розовый, лопаткой язык.

Нерон сидит у балюстрады. Широкая шея его морщится в складки на затылке, бурый войлок бородою ложится на напруженную грудь, косой шрам бороздит лоб, в глазах настойчивая, непоколебимая уверенность.

Изредка, точно всхлипывая, проглатывает Нерон мутную слюну не сходя с места, не оглядываясь смотрит вперед себя слезящимися от гнилой пищи глазами, теперь блестящими бутылочным цветом.

Его старые кости, его пожухшая кожа точно срослись с землей, земляные соки густой темной кровью разливаются по его членам. Нерон будет ждать. Нерон пересидит восход и заход солнца, свет и тьму, пересидит самое трудное-щемящий голод.

В мреющую тьму, насыщенную прелью и горькими шорохами распускающихся листьев, его подымет с места, но он не пойдет спать в насиженный угол, а станет медленно бродить вокруг дома. В эти дни и ночи, горькой неуходящей печалью сжимается его сердце, ширит его пасть в охрипшем упорном, неотступном вое.

Маленький Джим под боком юлит, как полевая мышь. Его точно кусают муравьи, он ерзает, повиливает, вскакивает сразу на четыре лапы, опять садится, кидается опрометью к ступенькам балкона, семенит около дома, пригнув голову, нюхая землю, чихая.

Он пытается быть серьезным, но не может. Он привык, урвавши у хозяйки свободную минуту, наверстывать скуку вынужденного сиденья в комнатах, но теперь приятелям не до него.

Даже Шарик, спокойный, дурашливый Шарик, прикатился к террасе и сидит нахохлившись, как курица, высунув язык, с которого капля за каплей стекает на землю прозрачная, в мелких пузырьках слюна.

Ему нестерпимо жарко.

Дружок лежит в отдалении, посреди дорожки, хвост брошен на сверкающий крохотными солнцами песок, передние лапы вытянуты вперед, на лапах лежит морда, веки приспущены, кажется, вот-вот они сомкнутся, и Дружок заснет, пригретый разгорающимся утром. Но зрачки его остры, колючи и желты, как сосновые иглы — в них буйная, ненасытная жажда, огненная воля, призыв. В ушах его звенит и поет воздух, в глазах влажная зелень, на языке соленая свежесть. Сердце бьется так, точно земля толкает его в грудь глухими равномерными ударами.

Он глубоко втягивает воздух, пахнущий так, как он никогда не пахнул, густой волной вливающийся ему в легкие, точно готовый разорвать их. Вздохи Дружка доходят до чуткого оборванного уха Нерона. И ловя слюну, Нерон плотнее сжимает скрипящие челюсти, пристальней смотрит в радужные стекла террасы, за которыми заперта самка.

Она лежит в темном закутке на сбитой искусанной подушке. Она чувствует себя скверно, беспомощно лежит поджав хвост, сухим носом уткнувшись в задние лапы, не прикасаясь к пище, отворачивая морду всякий раз, как к ней подходит хозяйка. У Сэди нет желания повиноваться, ее тянет на двор, ей жестко, ей душно в четырех стенах комнаты, ей хочется сорваться с привязи, одной, без тошной близости хозяйки, броситься за двери и, закинув голову кверху, скулить долго, протяжно и жалобно.

Ей хочется бежать подальше, против ветра, от пугающих и манящих голосов, забиться в сырую чашу, дрожать от ожидания, ужаса и покорности весне. Всего лишь два дня назад она была так весела, так легко несла свое тело, пробегая мимо собак, охотно повинуясь властному поводку, игриво бросая в стороны веселые взгляды, помахивая белой кипенью хвоста, по-щенячьи готовая резвиться на зеленой траве. А теперь так грузно, так налито тревогой тело, так вял потускневший хвост, так мутны глаза, убегающие стыдливо от пристального человеческого взгляда. Она знает, что не сделала ничего дурного, она ни в чем не проштрафилась, но чувство вины пригибает ее к долу, она ползет у хозяйских ног, готовая укусить, защищаться, бежать. И нарушая досадливый окрик, приказывающий ей молчать, она начинает тихо, жалобно, не повышая и не понижая голоса, тонкой звенящей нитью:

— У-у-у-у!

Хозяйка бежит к ней, топает розовой скользкой ногой на деревянной черной подпорке и кричит:

— Перестань! Слышишь, перестань, дрянная собака!.. Никуда я тебя не пушу! Оставь свои фокусы... Рано тебе иметь щенят. Слышишь, дуреха...

И присев на корточки, противно хрустнув суставами, обдавая душным тошнотным запахом своего тела и духов, она добавляет, заискивающе проводя мягкими скользкими пальцами по белой шерсти:

— У, у, дуреха, дурында, ты же у меня редкость, ты же у меня красавица, у тебя золотая медаль, тебе нужен муж замечательный!.. Понимаешь?.. Премированный! Чистокровный муж... А не эта дворовая дрянь!

Но Сэди не кладет ей на колени морду, как обычно, она отворачивается, убирая подале горячий нос, боясь самой себя, чувствуя, что ее тянет схватить зубами хозяйку за икры. Она затихает, едва дышит, и дождавшись, когда хозяйка отходит от нее, начинает снова сквозь сжатые челюсти свою горькую жалобу:

— У, у-у!

Томительная щекотка бежит по телу, подступает к горлу, скулящий звук ей самой мучителен, виноватый хвост мелко-мелко стучит по полу и все же она не может не выть.

— Ав-ав-ав... — доносится до нее призывный голос со двора.

Отчаянным рывком Сэди прыгает на дрожащие ноги. Острые шипы парфорского ошейника впиваются ей в шею. Очумело, покорно она снова ложится на подстилку. Это лает Дружок. Он уже у самого порога. Рьяно и зло, быстро-быстро царапает передними лапами дверь.

Она звякает и открывается настежь. Наклонив морду, Дружок рвется вперед, но сильный удар каблука сыпет из глаз его искры. Розовоногая женщина, тошнотно пахнущая духами, стоит на пороге и визгливо кричит на собак.

Поджав хвост, болтая ушами, улепетывает к своему дому Шарик, захлебываясь от удовольствия, от предстоящего скандала и сумятицы, лает Джим. К нему бежит, расставив руки, его жирная хозяйка. Нерон ворчит глухо, и нехотя переходя с места на место, пытается уберечься от летящих в него камней.

Он неослабно следит за Дружком, вертко и ловко отбегающим при каждом взмахе полной руки, но неизменно возвращающимся к двери.

За спиною розовоногой женщины показывается высокий человек.

— В чем дело? — спрашивает он, — что за шум?

— Ах, это же невозможно! Тут целое нашествие собак. Они воют круглые сутки, их нужно перестрелять...

Тогда высокий человек берет в руку палку, узкие пальцы его украшенные камнем, желтым большим камнем, охватывают широкую блестящую рукоятку, он сбегает с лестницы, палка гудит в воздухе. Истерически визжит, вырываясь из жарких объятий своей хозяйки Джим, вывертывается урча Дружок, и сухое дерево с хрустом ломается о патлатую спину Нерона.

Их осталось двое.

Шарик виновато и пугливо скулит издали; Джим воет, визжит, лает, запертый хозяйкой на своей даче. Только Нерон и Дружок бродят неотступно вокруг дома, где привязана Сэди. Они не смотрят друг на друга, они поочередно подходят к двери, нюхают след, царапают пол балкона и отбегают в сторону, чтобы, подняв к темному густо-зеленому небу оскаленные морды, выть упорно и тяжко.

Сегодня люди необычно оживлены и шумливы. Из кухни ползет раздражающий запах сдобного теста и жареной птицы, он точно хочет перебить весенние запахи. В иное время собаки сидели бы у кухонного порога, жадно ожидая подачки, но сейчас запах пищи болезненно тошен.

Много лишних людей приехало с поездом.

Все они проходят в большую дачу, тряся за руку красногубую женщину и высокого человека. Они не смотрят на поджимающих хвост, скалящих зубы и отбегающих в сторону собак. Они ходят по комнатам, по балкону, свободно открывают и закрывают стеклянные двери, за которыми томится Сэди, трогают хозяйские вещи, садятся за длинный стол, уставленный вкусной снедью.

Бегает взад и вперед запыхавшаяся от работы прислуга, волнуется, смеется, усаживая гостей хозяйка. Все эти люди шумят, кричат, стучат ножами, звенят стаканами, жуют, жуют скаля зубы, жуют сытыми ртами пишу, точно не ели много дней.

Теперь стеклянная дверь открыта настежь в темный весенний вечер, в шепчущий лес. Желтые огни, зажженные в комнате, масляными полосами стекают по ступеням балкона на дорожку, где бродят черные собачьи тени. От яркого света в комнате не видно бледных звездных лучей в небе, застывших под ними сосен, ползущей из-за края неба медовой луны.

Но Сэди, привязанная в чулане, сквозь пыльное окно видит луну, видит звезды, видит острые вершины сосен, видит черные собачьи тени, слышит их призывный вой. Дрожа всем телом, щелкая зубами, порываясь к тусклому свету окна, в душной пыльной темени чулана, узывно плачет.

Сквозь человеческое чавканье, шарканье, шмяканье, хлюпанье и этот плач сурдинкой проползает в сырь и блеклость ночного леса.

Острые уши Дружка ловят его, иглой застревает он в собачьей глотке и ярым ревущим, клокочущим бешенством разевает пасть. Слепым рывком вскакивает Дружок на балкон к раскрытым дверям, влекомый буйной, неоглядной силой.

Но режущий, заливший варом удар под брюхо валит его на спину. Сквозь кровяной туман Дружок видит над собою запененную широкую морду Нерона. Взметнувшись брюхом вверх, Дружок хватает Нерона за шею. Они сливаются в единый вьющийся клуб костей и мускулов, захлебываясь, взвизгивая, урча, рвут друг друга в самозабвенной, захлестнувшей их ненависти.

Тела их грузно и тяжко бьют пол, скользящие лапы царапают, впиваются в доски когтями; доски трещат; в пламенеющем вихре вьется, хлещет вокруг них воздух. Люди бегут к ним, дожевывая куски, испуганные суматохой, боясь и не зная как подойти, как разнять. Внезапно палящий огненный всплеск, грохот камнем падает в собачьи тела, раскидывает их в стороны.

Волоча зад, отступает в тьму хрипящий Нерон; дымит ему вслед в протянутой белой руке высокого человека тупое короткое дуло; меж двигающихся людских ног бежит ослепленный оглушенный Дружок.

Никто его больше не видит, не замечает, люди кричат, смеются, снова рассаживаются вокруг стола.

Звякают накрепко запертые стеклянные двери, опускаются шторы на окнах, желтая невидь от шелковых абажуров стирает лица, сизый дымок вьет палевую пряжу над столом, и только одна женщина, выносившая на двор помои, мечется из кухни в столовую, приносит новый корм, ходит вокруг стола, где так много чавкающих ртов, что не отличишь лица высокого человека с белыми руками и с камнем на пальце от других таких же гладких, упитанных, хорошо кормленных лиц.

Дружок лежит, забившись под стол, плененный в душной смрадной коробке, еще не остывший от драки, с сочащейся кровью из разодранных ушей и с боков. Ему нет выхода из этого месива ног, шаркающих по полу, неосторожное движение грозит смертью.

Лисья шкура Дружка жмется подале от непокойных человечьих ног, прячется за край длинной белой холодной скатерти, старается занять как можно меньше места.

Розовые и желтые, с худыми и толстыми икрами, в лаковых и замшевых туфлях, окружили Дружка женские ноги, вперемежку с разутюженными складками плотных мужских брюк, большими, испачканными сырой глиной черными и кофейными шнурованными ботинками. Запах теплой сыроватой кожи, заношенных стелек, липкого гуталина и человечьего пота, сливаясь с горячим духом варева, неудержимым чохом свербят ноздри Дружка. Розовые, желтые, черные ноги постукивают каблуками, беспокойно шевелят узкими носками туфель, тяжелые трубы шерстяных брюк крепко упираются широкими ботинками в пол, изредка двигая расставленными коленями.

Затаив в себе чох и отвращение, Дружок тотчас же узнает знакомый запах тошных духов и полного тела хозяйки дома. Он видит ее ноги в розовых чулках, белую прозрачную ткань ее платья, —и сжимаясь от страха, ищет рядом костлявые колени высокого человека с белой, жестокой рукой. Но рядом с розовыми икрами — незнакомые ноги в огромных желтых ботинках, клетчатых носках и серых брюках. Они вплотную прижались к розовой хозяйской ноге. Широкая ладонь с гладким золотым кольцом на пальце лежит на шершавом сукне, потом медленно ползет в сторону, шевелит пальцами с розовыми плоскими блестящими ногтями, словно готовится схватить Дружка за морду. Дружку некуда податься, везде человеческие ноги, — каждое движение выдаст, — его увидят, десятки рук обрушатся на его спину. Дружок пятится от страшной широкой ладони, она медленно ползет и зловеще шевелит своими щупальцами.

Опрометью кидается Дружок из-под стола от пугающих движений руки и оглушенный рычащими звуками, грянувшими откуда-то из-за угла, натыкаясь на скользящие по полу ноги мерно ступающих мужчин и женщин, стремится вперед. Никто его не замечает, люди сбиваются кучами тесно сплетясь по двое, вторят стуком каблуков музыке, — спасительная тень кресла укрывает Дружка.

Всего лишь несколько шагов освещенного, занятого людьми пола, — а дальше мрак комнат и двери чулана. Решиться...

Подняв короткие уши, шевеля щетинкой надглазий — Дружок меряет пространство блестящими запавшими от голода глазами, подается вперед.

Настойчивей хлещет, рвет воздух музыка, шаркают ноги, кудахчут, смеются женщины; тяжелее и гуще спертый воздух; острее, западая, бьется сердце... Решиться...

Прямой, мгновенной чертой, рыжей неслышной тенью — от кресла к дверям, от дверей — в прохладный мрак, во мраке — с саднящей болью, мордой с разбега о стену чулана, лапами в скрипящие петли.

Захлебываясь пеной и кровью, вгрызается Дружок в притолку, бьется в двери костистым боком.

Рядом, за тонкими досками горячее дыхание Сэди. Оттуда изнутри она тычет черным теплым носом и боязливо скулит в ответ на неистовый скреб острых когтей

За пыльным окном насыщенное звездами небо, затаившаяся живь, шорох, вой

далекий и близкий. В ответ вою надсадный, в последнем усилии, хрип, хряст поддающейся двери и вместе с прыгающим плясом музыки — ликующее дыхание Дружка, две точки зажегшихся во тьме глаз.

В чулане пахнет прелью, мышами и ржаным хлебом, под лапами колется искрошенное сено. Тяжек, сладок и страшен весенний гнет.

Взвизгнув, рвется Сэди в сторону. Поджав хвост, приседая скалит зубы. Покорность в ее глазах. Звон разбиваемых стекол, смешанный с лаем, рвет размеренный верблюжий рев исхлестанного пальцами пианино. Чиркают одна за другой потухающие спички. В неверном мигающем свете открытая настежь дверь, в клочья разодранная подстилка, тяжкое звериное дыхание, черные собачьи тени, прыгающие в звездной раме разбитого окна. В страхе, визгливо ухватясь за притолку рукою, хозяйка кричит:

— Сэди, дрянь паршивая, Сэди! Что ты делаешь, негодная? Откуда эти собаки? Скорей, скорей, дайте свет!

Спичка вспыхивает и гаснет. В лающей, рычащей тьме топочат бегущие человечьи ноги.

Режущие удары полена падают на спину

Дружка. Высокий человек, держа над головой лампу, тычет ботинком в собачьи морды, в испуганные влажные глаза Сэди.

Она бессильно рвется вперед, — со звоном падает на пол лампа, мгновенно пламя опаляет собачью шерсть. Ненавистный сладкий запах хозяйских рук касается Сэдиного носа, ее хватают за ошейник, но в необычной ярости щелкает зубами Сади, пригнув на бок узкую морду, кидается за Дружком к окну, легко проносится сквозь разбитые стекла в звездную зелень неба и леса, мчится вперед по влажной набухшей земле, по колким хрустким иглам.

Дружок бежит следом, не оглядываясь, не отставая.

Все дальше людской гомон, все дальше человечья воля, все плотней, все гуще темь леса. Сторожское ухо ловит шорох, гуд, весенний дых весеннего неумолчного бродила.

По пням, по кочкам, по колдобинам, по сухому валежнику, сквозь цеплючий, росный можжевеловый стан, мимо разлатых шушунов елок, липких, скрипучих сосновых тел, вспугивая дремлющих пичуг, бежит собачья пара все дальше носом — по вохкому ветру.

Восемь лап заплетают один след, в одну лазейку проходят два узких тела, в одно сливаются жаркие стуки двух сердец.

Сквозь лес вымахивают они на полянку.

Вверх по бугру, по серебряному от росы папоротнику, выкинувшему к небу свой первый завиток. Здесь собаки останавливаются.

Утома клонит Сэди на земь, — жарким брюхом в прохладную мокрень травы. Высохший язык жадно ловит, слизывает вокруг росу, глубоко тянут в себя волнующиеся ноздри лунную прохладу, — на веках отмученная влага. Дружок ложится рядом. Лежащее тело его все еще на ходу, все еще подобрано, все еще готово бороться, защищаться, побеждать, нестись дальше.

Спина его нервно подрагивает, уши прядут.

Внезапно из-за леса лопает, раскатывается выстрел. Заливчатый отчаянный лай все тоньше и шире вторит ему. Дружок уже на ногах. Мордой назад, он нюхает воздух, шерсть на спине торчит гребнем. Замученная Сэди подымает лишь уши — за нее ответит Дружок.

Звук меркнет, линяет в серебряной прели.

Темной непроницаемой грядою смыкается за холмом лес. Ночь. Звезды. Весенний рассеянный месяц. Тишина.

Урча, обнадеживающе и приветно, Дружок снова опускается рядом...

***

Юрий Слёзкин. Художник: П. Бучкин. Публикуется по журналу «30 дней», № 5 за 1928 год.

Из собрания МИРА коллекция