«Будни». Сергей Юрин

На гулкой платформе выстроились носильщики в бляхах и белых фартуках.

— Донесу, гражданин?

— Я сам...

У загородки, издали, увидел Сергей Киру: маленькая, похудевшая. Корзину и мешок, взявшись за веревки, потащили вместе.

В маленькой комнатушке с одним окном, — еще сияли радостью встречи глаза, звякали ложечками на белой скатерти стаканы и хлюптел на примусе чайник, — тревожное:

— Знаешь, нам тут жить можно только до пятницы, подруга приезжает.

Беспокойство заерзало, но жену приласкал.

— Устроимся!

Кира бросила салфетку, которой вытирала стаканы.

— Милый, как я рада! Вдвоем не страшно, правда?

Сергей гладил прильнувшую к груди голову жены, и казалось не страшно, что город, безжалостный к нужде и торю, зияет витринами — деньги! Деньги! Шумный, отчужденный, и нет ему дела до какого-то Сергея Соболина, у которого в карманах —ломаный грош.

В тот же день завертелся Соболин по улицам, по этажам, мимо красных с золотом вывесок, среди ущелий туманно-сизых домов. В деревне не читали новых журналов, книг: стоял подолгу перед окнами издательств, у газетных киосков и, как будто они не существовали, пропускал крикливые, разубранные витрины пассажей.

— Смотри, ботики! — останавливала жена.

— Да, да, ботики.

— Купим?

— Обязательно!

А в голове — мать и отец, которым нужны к зиме валенки.

На переливающем звоном проспекте встретил знакомого.

Писатель, недавно выдвинулся, — Башкин. Лицо у Башкина скуластое, ладонь — клешни; парень свой, из деревенских.

— Далеко ли?

— Во «Взметы».

— Вместе?

— Пошли!

Из пассажа, как в дождь из водостока, хлещет коробками, картонками, дамами в котиках. Сутолока, ревы. Мечутся вихрастые разносчики, лотошники.

Сквозь шум, поминутно разъединяясь с Башкиным толпой, Сергей слушал:

— А повесть тащи в «Книгомасс» — новое издательство, вербует литературный молодняк:

Помня опыт «Взметами» Сергей:

— Задержат долго?

— Нет. И — полтораста за лист.

Подходя к «Взметам» — издательство, в котором первые книжки свои напечатал, Сергей сравнивал бокастое, угловатое здание с саженно-зеркальными витринами — с каким-то плохо выстроенным кораблем, который не сам-собою, но как подтягиваемый кем-то держится на воде. Отпусти — потонет.

Безалаберь комнаток, грязные полы, бестолковь телефонных звонков и служащие, как команда да ненадежном корабле:

— Нет денег! Подождите?

— Но срок по договору.,.

— На это не обращается внимания.

— Когда же??

— Зайдите послезавтра.

Завтра — послезавтра. Двадцатого, тридцатого. Десятого — обязательно. «А впрочем, позвоните по телефону».

Десятого:

— Нет денег! (А чудится бестолковь: полный ход... Стоп машина! Задний ход!).

... С тяжелым чувством подходи. Соболин к «Взметам». С улицы донеслось:

— Ви-чери-ния газета! Суд над гибелью «Буревестника»! Наступление Кай-Шен-Чи...

Тугая парадная поплыла черным стеклом и захлопнулась.

В клетушке с тремя столами и четырьмя телефонами, с надписью «Литхудотдел» уверенная секретарша с полными лицом говорила:

— Совершенно верно, товарищ Соболин! Двадцать рублей за вами сочли, не приняв во внимание весь тираж вашей книги. Ведь по договору...

— Пятнадцать тысяч экземпляров, — быстро согласился Сергей.

— А издано сорок пять тысяч. Пройдемте в бухгалтерию. Мы скоро выясним. Это у нас скоро. Раньше, правда, была здесь неразбериха.

Помня прежнее, Сергей был поражен приятно. И уже думал примиренно:

— В самом деле, как это все у них устраивается. Трещит проклятущая волокита — туда ей и дорога!

Спешил за четкими каблучками и подрагивающим станом секретарши, размахивал полами, вглядывался в туман накуренных комнат стеклами очков... В бухгалтерии вдоль и поперек наставлены столы. Листы гроссбухов летают перед глазами, пощелкивают костяшками, — и кажется, что работают и служат здесь не люди, а листы, гроссбухи, костяшки.

Очки главбуха поднялись от книги.

Скользнули по Соболину.

— Вам?.. Вам все уплачено. Потрудитесь посмотреть.

Сергей остановившимися глазами смотрит на жирную, черную подытоживающую черту.

Секретарша поднимает глаза вопросительно на главбуха.

Не понимает. Сергей хохлится птицей, у которой крылья повисли.

Секретарша, изучая гроссбуха:

— Смотрите, здесь 104!

— 104. — морщит лоб бухгалтер.

— Так это же за одно, понимаете, за одно издание в пятнадцать тысяч, а следует за три!

— Гм, — говорит главбух.

— Конечно, следует, я недополучит. — Надеется Сергей.

Костяшки подсчитывают: Соболину за изданную в тройном количестве экземпляров книгу приходится дополучить 273 рубля.

— Ну, я рада! — жмет руку секретарша, — по крайней мере выяснилось. А то раньше, знаете, такая кутерьма...

— ... Двести семьдесять три! — каштановые косы Киры развеваются и прыгают по комнате, — это значит, что мы имеем один рубль — она внушительно поднимает палец, — один рубль на ежедневный обед. И возможность работать три месяца!

— Семьдесят три рубля, — Сергей бросает ворохом на стол. — Остальное обещали не позже десятого. В деревню на селхозналог пошлем, на валенки.

— Кстати, вот письмо, — говорит Кира.

Сергей держит одной рукой письмо, другой обнимает жену. Кира прыгает, мешает и письмо прыгает в руке.

Письмо без запятых.

«Устраивайся ни жалованье обязательно, — пишет отец, — служащие живут хорошо, и дома подмога у матери не в чем на улицы выйти с самого твоего отъезда идут дожжи картошку всю выкопали»...

— Вот хорошо! — кружится Кира, —как это удачно. Знаешь, я в пассаже обувь недорогую видела, — народная. Пошлем? А мне ботики, да?

— Вот еще, ересь какая, ботики!

— Если бы из-за тебя работу не бросила, давно бы купила! — обижается пира лаза ее прозрачно наливаются слезами. Глаза под каштановыми кудрями плачут слишком часто. Потому что с женой, Сергей это знает, и потому настоял на уходе со службы, роковое, бичующее:

— Туберкулез.

***

Рыже-золотистыми блестками струятся огни улиц, электричество голубеет дымно. На возу кладь — стол, кровать, три стула. Большая корзина стоит плотно, без увязки: с книгами. Кира и Сергей нашли комнату, переезжают.

Ломовой норовит ехать по трамвайным путям. И когда надвигаются, догоняют разноцветные глаза трамвая, ломовой пугливо чмокает на лошадь, сворачивает на мостовую. Колеса разъезжают на рельсах, Кира визжит.

— Э-эй-й, транвай! — орет ломовой передним.

Те, поверив, сворачивают. Тогда извозчик нахлестывает битюга, приговаривая:

— Теперь послободней! — и едет вскачь

За ними несутся огни и звоны трамваев, мимо витрины проплывают тени, вдаль уходит ожерелье молочно-белых шаров. Сергей, крепко держа руку жены, смотрит вперед, на раздвоенный и глянцевитый круп лошади.

Вспоминается, что отец, когда был в Москве, больше всего поразился вот такими битюгами, на которых вали хоть сотни пудов.

Старчески захлебывался, размахивая рваными рукавами зипуна, рассказывал всей деревне.

— Но, парень, и лошади! Вот лошади! Ноги — столбы, спина — печка...

В груди у Сергея начинает ныть червячок: — забота — город — чужой. Как все проще, бедней в деревне. Если бы хоть часть туда этих, нагроможденных в городе богатств.

Трогает возницу за плечо.

— Своя лошадка?

— Ту! — щелкает с сожалением тот — от хозяина! — Он оборачивает свое красное с белыми усами лицо и всматривается пристально в широкоскулого Сергея.

— Чей сам-то, земляк? — говорит он неожиданно.

— Мы рязанские, — широко улыбаясь и сразу забывая про город, отвечает Сергей.

— Дальние. А я псковской, на лиссорах вот тут ездим. Нно-о!.. — орет на битюга, внезапно озлоблялсь, ломовой.

Комната на 3-й роте, по объявлению в «Вечерке», пятнадцать рублей.

Неудобство — на пятом этаже. Зато, что для Киры важно, — на солнце.

— Солнце — жизнь! — кряхтит Сергей, взбираясь с корзиной на пятый этаж, — уфф!

Хозяйка наблюдает за переноской багажа любопытно. Жадный, нехороший рот. Жидкие волосы завила отменно.

— Не беспокойтесь! — ровно говорит Сергей, собираясь вниз, за второй корзиной. Но хозяйка наблюдает, ждет.

— Не беспокойтесь!! — отстраняет ее Сергей настойчивей, втащив корзину и видя хозяйку, изучающую обстановку.

— Документы не позабудьте, — говорит хозяйка и уходит гордо, обиженная. В солидности новых жильцов — сомненье...

Спустившись за последним — стульями — Сергей нашел Киру на площадке второго этажа.

На глазах у Киры — слезы.

— Ты о чем?!

— Хотела помочь и... и в боку...

— Зачем? — зашипел Сергей, — тебя кто просил? — нанизав стулья на левую, правой рукой подхватив жену, запыхтел на пятый.

Вечером на следующий день ввалился Башкин. Куль яблок, называемых кит — на стол.

Яблоки кит огромны, румяно-желтой кучей рассыпались по столу.

Зашипела голубая с розовым огоньком раковина примуса, зафыркал чайник.

— С новосельем! — говорил, оглядываясь, не зная куда повесить пальто, Башкин.

Разрумяненная, с сияющими глазами Кира, легко, на носках, подбежала и часто:

— Не снимайте пока, — говорила удивительным голосом, доверчиво вглядываясь в лицо Башкина, дергала за борта пальто, — пока не топили... Сегодня, ввиду ответственного дня, очередь готовить — моя. И потому...

— Пир! — заключил Сергей.

— Пир, пир! — взявшись за руки, закружились, забегали вокруг стола.

— Мир да любовь! — смеется Башкин, принимая прозрачный, с янтарным чаем стакан, —первую чашу — за жену друга, Киру Соболину!

***

После покупки дров, сапог и уплаты за комнату в бюджете Киры образовалась порядочная дыра. Комнату сняли без права пользоваться кухней, и потому пришлось ставить печь-времянку с плитой: предусматривалась экономия на дровах.

Печь заказала за сорок рублей.

Остались только эти деньги, и потому десятого, срока обещанной выплаты двухсот рублей, ждали с нетерпением.

Десятого Сергей пришел к секретарше литературного отдела.

Слегка отняв трубку от уха — говорила по телефону — секретарша Сергею:

— Здравствуйте, расчет ваш передан в общий отдел. Комната одиннадцать. К товарищу Ганзенберг.

И снова в трубку:

— Алло? Алло?

Сергей нашел товарища Ганзенберг. В мягких складках просторной серой блузы; на столе телефон; сбоку картотека — «Движенье рукописей». Глаза деловито на Сергея.

— ?

— Соболин. Вам передан расчет?

— Да. Вам осталось дополучить двести рублей.

— Сегодня десятое, выплата, — доброжелательно напомнил Сергей. Но барышня в сером возразила, будто кровно обиженная:

— Кто вам сказа-ал?!

— Как, кто сказал? — Секретарь литотдела,

— Ну и спрашивайте у ней.

Затрещал звонок. Барышня — к трубке.

— Алло-о?

Сергей шагнул вперед.

— Когда же заплатите?

— Тридцатого... Алло, я вас слушаю.

... За столом — стул, перед стулом — стол, на стульях — заведующие, и помощники заведующих, и секретари, склоненные над бумагами. В зеркальную плоскость огромного окна виден другой дом, по ту сторону улицы, другое учреждение. Там то же, видно в окнах: за столом — стул, перед стулом — стол...

Сергей отвернулся и молча вышел из общего отдела.

Дома. Кира, сидя за столом, что-то пишет. Она похожа на девочку, переписывающую диктант: голова на бок, пальцы в чернилах.

Сергей разделся и наклонился сзади: