«На производство». Алексей Кожевников

Григорию Степанычу не спалось. И тепло было в куче шпаны. Печка, которую он вчера оборудовал, грела, и спать хотелось, а не спалось.

Думы все одолевают.

— Вот Верблюд, Гайка, Матрос и другие — все спят. Утром на работу уйдут, и ни заботы у них, ничего нет. А у него ночи не хватает. Другой раз пойдут производственные думы, и вся ночь без сна, без засыпки. Мне нельзя. Шестнадцатый год пошел, а главное — чистый пролетариат я. Отец — кочегар, мать хлопок перебирала, дед у домки всю жизнь выстоял. Пролетариат я что ни на есть чистейший. На производство надо...

Вчера Григорий Степаныч камень точильный облюбовал и решил точильню из него сделать.

Не дает камень покою. Куда его прикрепить, из чего шкив сделать, раму — думается все.

Ребята встали и разводили огонь в печурке, работать было рано.

— Ну, и печку же ты, Григорий Степаныч, сделал! — хвалили они, —паровое отопление зашибить можно.

— Да, пришлось поработать... Печка — это еще ерунда. Машину я придумал. Ты, Верблюд, поможешь мне камень один приволочь.

— Лады, помогу.

— Печка! Чуть в милицию из-за тебя не попал, — говорил Григорий Степаныч и грел руки.

Припомнил, как собирал бросовые листы железа по путям Ярославской дороги около Москвы-Третьей и чуть удрал от мента.

— А все-таки скумекал! Заплатная хоть, а сойдет — греет.

С Верблюдом пошли за камнем. Лежал он на берегу Яузы у силикатно-желатинного завода и в землю врос.

— Вот он — капитал мой единственный.

При помощи палок достали камень — большой обломок точила.

— Сначала я понесу.

Григорий Степаныч взял камень в обнимку, но прошел всего пять-шесть шагов.

— Не могу один.

— Ну-ка я! Верблюд взял и только поднял.

— Да он пуда три будет, это жернов целый.

Стояли и раздумывали,

— Зачем он тебе?

— Точило соображу.

— Так весь и повесишь?

— Куда весь! Круг небольшой выбью.

— Разобьешь, ничего ты из него не сообразишь. Не теряй время, иди лучше на работу.

— Не пойду! На производство ставать пора, чистый пролетариат я, наследственный, довольно по вокзалам шляться. Зря что-ли меня демобилизовали. Нет! Затем и отпустили с фронта, чтобы на производство стать, а ты воровать тянешь.

— Будто ты не воровал!..

— Воровал. А теперь не хочу и брошу. От голоду воровал, производства не было. Думаешь, легко мне воровать: пролетариат я.

— Грузовика под него впору.

— Без грузовика обойдемся. Иди! Тебя не надо.

— А что ты один сделаешь?

— Здесь обивать буду.

Григорий Степаныч нашел буфер от вагона и стал обивать камень.

— Может, понадоблюсь я? — спросил Верблюд.

— Не понадобишься.

И он целый день обивал камень, шлифовал его булыжниками из Яузы и все-таки добился.

Правильный круг примерял от центра к окружности, — везде одинаково: два вершка с четвертью.

Самая большая задача осталась — дыру для валика пробить.

— Ну это там, в вагоне.

К вечеру вернулся в вагон с точилом под мышкой.

— Вот, и ломовой твой не понадобился! — кивнул Верблюду.

— Жрать, чай, по-собачьи хочешь? Садись У меня сегодня фарт.

— Не хочу.

Григорию Степанычу не хотелось есть краденое; он думал стерпеть до того, как сделает точильню и выйдет на производство.

— Камни ел, коли сыт.

— Ладно, сяду! Ведь все равно не стерпеть, над машиной еще много работы.

— Не майся, все равно ничего у тебя не выйдет! — говорили ребята. — Ну, скажи, чем ты камень пробьешь? Колеса и станок из чего сделаешь? Оси тоже надо.

— Сделаем все. Сам не сумею, помогут.

— Нашел добрых!

— Найду.

В следующие дни Григорий Степаныч на путях и у дровяного склада набрал подходящего дерева для точильни. Потом пошел в депо к рабочим.

— На производство стать я хочу, потому пролетариат самый настоящий и на войне кровь за революцию проливал. Точильню надумал сообразить, материал кой-какой подобрал, а струменту и нету, —одна «перочинка», — объяснил он рабочим.

— Где живешь и чей ты?

— В вагоне пустом, сосед ваш. Беспризорный я.

— А-а!.. Выбраться хочешь? Ладно, поможем... Давай твой материал, чего там есть!..

Григорий Степаныч приволок материал.

— Сегодня заготовим. Эй, товарищи, сегодня сверхурочных полчаса!

— Идет!

В депо заготовили металлические и деревянные части для точильни. Собирал их Григорий Степаныч сам. Молоток тоже из депо на время дали и гвоздей.

Шкив он скрутил из проводов, и машина через неделю, как он ее задумал, была готова.

— Гляди, ребята, как крутит.

— Здорово!

— В депо помогли.

Ребята осматривали точильню.

— Уйдешь от нас?

— Ночевать здесь буду.

— А потом и вовсе?

— Известно, моя дорога пролетарская. Что задумались? Машинку тоже вам?!

Ребята ничего не ответили.

— Теперь кончено с воровством, на свою дорогу пролетарскую встанем! — С этими мыслями Григорий Степаныч поднял машину на плечо и пошел.

— Точить, точить ножи! Будут, как бритвы! — покрикивал он по улицам и дворам. Хозяйки выносили ножи. Точильный камень с визгом грыз их, серебрил и сыпал огневые искры.

— Получите! Век не затупится, хорошая машина.

— Точить, точить ножи! Будут, как бритвы...

***

Алексей Кожевников. Публикуется по книге «На производстве. Новый быт рабочей молодёжи», 1925 года.

Из собрания МИРА коллекция