«Алёша». Михаил Каплун
Скверно жилось Алешке дома... Отец его сторож Павелецкого вокзала, работал много, а получал очень мало. И то, что получал, то никогда не поступало домой, а пропивалось... Мать его работала у Рыбакова на текстильной... Это была добрая женщина, все свои годы работавшая у станка. Как и большинство работниц на фабрике, очень рано получила чахотку, и высокая по росту, худая как щепка, она была похожа на живой скелет. Работала она без устали, ведь надо прокормить сынишку единственного. Семь лет было Алешке, когда он попал в городскую школу. Робкий, забитый нищетой и голодом, бранью и подзатыльниками отца, ему было плохо и в школе. Ребята смеялись над ним, глумились, не получая никогда отпора.
Два года учился Алешка.
На третий год отец похлопал его по плечу и сказал «Ну, Алексей, ты уж вырос, довольно с тобой нянчится, работать нужно...» — Алешка понял, что это значит.
В семь часов утра Алешку разбудил отец.
— Довольно нежиться, одевайся: на работу пора.
Через полчаса Алешка с отцом уже входили в парикмахерскую на Немецкой улице.
— Здравствуйте, Константин Николаевич, привел сынишку!
— А-га! хорошо, присядьте, сейчас поговорим.
Алешка робко присел на кончик стула, боясь его поломать. Он начал осматриваться по сторонам, разглядывать свой новый дом. Парикмахерская состояла из одной комнаты, аршин пять длины на четыре ширины, два столика с большими зеркалами, один шкаф, с пудрой, флаконами, один мягкий диван, четыре стула, на стене висела вешалка, а на ней маленький веничек...
— Ну так что ж? Это твой сын Николай? Уж больно тихоня-то.
Отец, сидящий рядом с Алешкой, щипанул его так, что он чуть не закричал, но, сдерживая боль, приподнялся со стула.
— Ничего, Константин Николаевич, это он так с непривычки; вы его здесь, как отец родной, учите; не беспокойтесь, если дурить будет, мне скажите, я его проучу...
«Только бы не как отец», — подумал Алешка.
— Что ж, пусть останется, поработает месяца два-три, а там поговорим.
— Спасибо, Константин Николаевич, век молиться буду, прощай. А ты смотри, Алеша, слушайся хозяина, не балуй, не то прибью, как собаку.
— Ну идем! Как тебя зовут-то? — сказал хозяин Алеше.
— Алексей!
— Покажу твою обязанность.
Положив свою руку на плечо Алешки, он повел его в соседнюю комнату и начал объяснять его будущую работу.
— Вот, как скажу «подай для бритья», ты вымой кисточку, вазочку, налей кипятку и поставь на стол. Как приходишь утром — убери, пыль вытри, волос замети. Ну, а посетители входят, поклонись пальто сними, повесь на вешалку; уходят — щеточкой вытруси, пальто подай и дверь открой, тебе и на чаек дадут...
***
Две недели работает Алешка в парикмахерской повеселел, весь ожил. Каждый день на чаек копеек 30-40 наберет. Несет домой: «На, маменька, сегодня заработал».
Улыбается мать. Аж слезы на глаза показываются: «на старости лет, думает, хоть кормилец будет...»
Первое августа прелестный солнечный день.
Много сегодня посетителей. Только семь часов уж шесть гривен есть, до десяти наверное рубли будет.
В десять часов Алешка закрывает ставни парикмахерской.
— Что, много сегодня собрал, Алешка?
— Не знаю, хозяин, сейчас посчитаю. Девяносто копеек хозяин.
— Ловко у тебя дела идут, получше моих, надо будет с твоего отца получить, а не ему платить. Ты возьми, Алешка, квитанцию и съезди в прачечную за бельем, на Арбат, деньги есть у тебя, только живо: одна нога здесь, другая там.
В 11-ом часу побежал Алешка в прачечную. А мысли скверные ползут в голову.
— Неужто все деньги домой отдать, все одно отец пропьет. Хоть пирожка купить или конфетки на один пятак.
Он как-то инстинктивно остановился у кондитерской. Большие витрины магазина так и манили своей привлекательностью: пирожные, шоколад, груши, вина и конфеты дразнили. Дух захватило Алешки.
«Зайти, купить? А вдруг хозяин спросит у отца, сколько я денег отдал. Ведь прибьет до смерти. Нет, он не скажет, ведь за свои деньги на трамвае еду. Не скажет».
Через минуту Алешка стоял у прилавка и уплетал пирожки с кремом.
— Сколько платить?
— Вы три взяли?
— Да.
— Девять копеек с вас. Алешка выкинул серебряный гривенник, получил копейку сдачи и выскочил из магазина.
Только вышел, а трамвай — пятый номер прямо до Арбата — мимо едет. «Другого дожидаться поздно будет, нужно на этот вскочить на ходу» — решил Алешка.
Пробежав шага два вперед, Алешка вскочил на площадку, но мимо... Правая рука держится за последнее перило, левая болтается в воздухе, а ноги волочатся на земле.
— Помогите! — раздался душу раздирающий крик; в ту же минуту рука сорвалась, левая нога попала под колесо, что-то хрустнуло. Вожатый дал сильный тормоз... Но поздно...
Через пять минут Алешку без чувств с отрезанной ниже колена левой ногой отвезли в больницу.
***
Спустя две недели после операции нога срослась и можно было начать ходить.
Алешка на костыле ковылял по улицам...
— Ты что ж думаешь-то, нужно работу искать, зря кормить не буду. Самим есть нечего, слышишь! — говорил отец, пришедший с работы, немного подвыпивши,
— Я уж искал работы, да калек не берут, торговать пойти да и только.
— Не принимают стерву-то. Торговать иди, время военное. Слышишь, завтра же начни, не то спать не приходи домой; где хочешь, ночуй.
— Ладно, отец! Когда деньги приносил, не выгонял, а теперь гонишь,
— Что?! Отцу пререкать? Ах ты стерва! Прибью, до смерти прибью.
Звонкая пощечина, выбросила костыль из рук Алешки, и он как сноп свалился на землю.
— Что делаешь, убийца, безбожник! Нежто можно калеку-сироту бить, пьяница! — крикнула вбегающая на шум мать Алешки.
— Уйди, стерва! не бабье дело. Не суй свой нос, где не спрашивают, а то и тебя убью.
***
Через неделю два года будет, как Алешка папиросами торгует.
— Ира рассыпная! Ява в пачках первый сорт папиросы! Дешево продаю. Ира россып..., —кричал во все горло бегающий на костылях Алешка.
А на улице ветер, вьюга, осень лютая. Не дают продавать папиросы, того и гляди поймает милиционер, заберет товар. Не раз Алешка сидел уж в милиции.
«Еще немного поторгую, деньги соберу на ногу деревянную, тогда надо на завод али в мастерскую», — думает вслух Алешка.
— Бр... Бр... холодно как. Папиросы Ира рассыпная! Ява в пач... Пожалуйста, товарищ!.. Хорошие папиросы, первый сорт.
— Почем десяток торгуешь Иру?
— Тысячу, дяденька.
— А я за 800 р., дяденька, но хорош табак, у него гнилые. Далеко ходить не может, покупает дрянь!
— Не правда, дяденька. Врут они, ей-богу врут. Хорош табак, попробуй.
— Ну ладно, давай уж тысячу, лучше у тебя возьму.
— Спасибо, дяденька, сколько дать?
— Два десятка рассыпных. Получай.
— Сволочь! Ядрена мать-то! Зачем мешаешь, я тебя не трогаю, когда продаешь.
— Ты, ты смотри, брат, не ругайся, а то в зубы получишь.
— Беги, ребята! Милиционер идет! Плитуй...
***
Четвертый месяц работает Алешка в частной сапожной у Косорина. Опять чтой-то стариной запахло: открываются магазины, рестораны, частные фабрики, мастерские. Ничего не понимает Алешка, да нюхом чувствует, что старое вернулося...
А красные знамена все ж висят, и милиционеры стоят те же и красноармейцы ходят, и все же не то...
Тяжело живется Алешке у Косорина. Мастерская-то небольшая, всего хозяин да трое мастеров.
Работы много, с утра до ночи хватает Алешке...
А жена Косорина лютая, прелютая. Все ей мало: и заработок есть, и хлеба вдоволь, и шубу хозяин из Саратова привез, все не хватает, ругается...
Поступил Алешка на рождество. Сжалился Косорин над матерью Алешки: «бери сына, —говорит — в ученье, а то отец, неровен час, убьет».
Душа-то у Косорина небось человеческая, и в бога верует, и совестливый...
Принял Алешку. «Пусть работает, учится, а я кормить буду».
Ну и работает Алешка, нога у него приделанная деревянная... и не узнать, что без ноги-то. Утром в семь встает, уберет мастерскую, квартиру хозяйскую, чайку принесет. В обед щи хозяйские похлебает, при вечном ворчании хозяйки. Кончает в десять, а иногда в двенадцать ночи. Поздно домой итти. Да и какой дом-то уж... Ляжет на полу в мастерской и переспит.
***
В октябрьский осенний день случилось какое-то чудо для Алешки. Часов в 11 утра заходит молоденькая девушка лет шестнадцати.
— Хозяин дома? Позовите-ка его сюда...
Вышел Косорин, смотрит на нее, — думает, заказчица.
— Я хозяин мастерской, что скажете?
— Вот что гражданин, у вас подросток Чувикин Алеша работает. Вы пришлите его сегодня в 12 часов дня в клуб Комсомола на Мертвый переулок, на конференцию, только обязательно! Не пришлете, нагорит вам...
И ушла...
Взял Косорин бумажку и читает; сверху большими буквами написано: «Российский Коммунистический Союз Молодежи»; почесал затылок. «Откуда, — думает, —коммунисты-то узнали, что работает у меня Алешка, да еще молодые... Может не ко мне, дай-ка посмотрю. «Чудовка, дом 3, кв. 5, Косорин». Нет, так и есть: ко мне. Дай-ка спрошу Алешку, не наговорил ли, подлец».
— Алешка, подь сюда? Ты коммуну молодежную знаешь? Только правду говори.
— Какой камень молодой, ничего я не знаю. Что за камень...
— Так ты не знаешь. Смотри ж, пойди сейчас туда, тебя звали. Только не болтай много, не то прогоню.
Взял Алешка бумажку, накинул шапку и бегом направился в клуб.
— Что это может быть, что в союз вызывают, неужто за торговлю, что ли? Гляди, еще арестуют.
***
Подходит Алешка к клубу, здание большое-пребольшое. Белое, точно мраморное. Смотрит, заходят туда много молодых ребят. Все грязные, в рабочих замасленных тужурках, «Как и я» —думает Алешка.
— Клуб молодежи здесь товарищ?
— Здесь. А ты что на конференцию? Пойдем, и мы туда,
— Не знаю, вот бумажку принесли, хозяин дал.
— Так и есть, сюда пойдем, парень.
Входит Алешка, кругом знамена красные реют…
Бумажки, картонки на стенках приклеены. На потолке высоко-высоко разрисована большая звезда, а под ней чтой-то написано. А внизу-то! Внизу!
Диваны шелковые да бархатные словно золото блестят. Воздух чистый, влажный.
«Точно в рай попал», — думает Алешка.
— Товарищи!.. Регистрируйтесь, кто на конференцию.
Подходит Алешка к столику. Девушка сидит, записывает.
— Ты, парень, откуда?
— Я то? Из сапожной мастерской Косорина.
— Сколько работаешь в день?
— Почти завсегда с 7 до 10 часов, когда и до двенадцати.
— Сколько получаешь?
— Ничего, за два года работаю без денег, только три ботинка дал... Пару старых и один щеблет на больную ногу.
— Как так, совсем ни копейки денег? С чего же живешь? Ты в профсоюзе записан?
— С чего живу? Хозяин кормит, обедать дает. А в профсоюзе я не состою. Не знаю я и что такое.
— Хорошо. Заходи в зал, садись. Следующий подходи!
Много узнал на конференции Алешка. Глаза как-то открылись. Пришел в восемь часов вечера к Косорину.
Хозяина нет, только хозяйка дома.
— И где шатался-то, бездельник? Дармоед ты чертовый! Сору-то сколько прибрать нужно, а ты шатаешься. Где пропадал день?
— На собрании был. Не кричи ты, пожалуйста.
— Эх ты стерва! Это за хлеб соль-то! Смотри, а то ноги твоей не будет близко, слышишь?
Еще много сказал бы ей сегодня Алешка.
Но опомнился. Промолчал, взял веник и начал убирать мастерскую... А она все ворчит и ворчит...
***
...Много раз ходил Алешка после конференции в клуб, тянет его да и только. Ребята все говорят; учиться надоть. И он уже это понимает, да никак не выходит. Раньше десяти не уйдешь. Мастер Иванов, старик, тоже ругается, недоволен хозяином.
— Эх, сволочи вы! Пьете кровь-то нашу, спины гнем, на вас работаючи.
— Дядя Ваня, а, дядя! Мне говорили в клубе, чтобы в профсоюз записаться. Они нам помогут и меньше работать и получать больше.
— Что такое? В профсоюз! — раскричалась подслушивающая хозяйка, вскочив в мастерскую. — Еще молоко на губах, а в профсоюз лезешь. Сопляк ты стерва этакий!
«Довольно, — подумал Алешка. — Пришло и мое время».
— Чего раскричалась! Не твое дело, есть у меня хозяин, знаю, с кем говорить.
— Ах ты стерва! Кормили тебя, поили два года, а ты еще ругаешься, голову поднял. Вон отсюда сейчас же, не то хуже будет, когда хозяин придет.
— Ну и пойду. Не испугаешь! Только смотри!
Ушел Алешка из мастерской в пять часов вечера.
***
— Ты что, сынок, так рано домой-то пришел?
— Выгнала меня стерва-хозяйка! Не пойду больше. Завтра арестую их, собак. Будут знать, где раки зимуют. Теперь я знаю, что делать!
— Что ты за слова говоришь, богохульничаешь? Иди обратно, я пойду с тобой. Отец прибьет, узнает. Вот он и идет, не говори, почему дома, слышь...
— Что так рано! Праздник какой, что ли?
— Выгнали. Баба Косорина. Ну и дам я теперя за это, вовек не забудут.
— Что такое: выгнала? Проворовался наверное, стерва! Дай нож, мать, зарежу! Убью, сволочь!..
Сильный удар по лицу Алешки, кровь потекла из носу ручьем. А отец все тузит и тузит.
Мать подбежала, схватила отца за руки, Алешка воспользовался этим и побежал на кухню смыть кровь. Отец с матерью сцепились в борьбе за сына...
***
Косорин пришел в мастерскую не в духе. Чует сердце алчное: будет горе.
— Слушай, Михайла. Выгнала я твоего Алешку.
Он здесь мастеров мутил, в профсоюз записаться велел. Сказала я ему, а он на меня набросился.
Ну и выгнала.
— Что ты наделала, дура? Ведь может нагореть мне. Теперь наверное в союз пойдет, тогда нагорит. Ну, а если что... пеняй на себя.
— Что ты побагровел весь? Я думала, лучше сделала. Ты не сердись, сейчас пойду, позову его.
— Иди и скорее, если дома не будет, погибли, слышишь!
Не шла, а бежала Косорина домой к Алешке.
«Ведь четвертая жена-то у Михайла: жадный чорт; если ему нагорит, прогонит» — думает она.
— Здравствуйте, родные! Алешка-то дома?
— Здеся!
— Пойдем, Алешка, чего нюни повесил. Пойдем, хозяин зовет...
***
Алешка сегодня вяло работал. Нехотя делал он починки.
«Поработаю до обеда и пойду в райком молодежи и в профсоюз».
В два часа дня Алешка пошел в райком, долго говорил он сегодня, рассказал все, записали, и все дела пошли в народный суд.
***
— Ты где шатаешься, Алешка? Испортили тебя в клубе молодежном-то твоем. Раньше был какой послушный, что надо, а теперь мутишь. Не добру тебя учат. У, нехристи, безбожники молодые, — говорила за ужином хозяйка.
— Да я дома был, хозяйн, ругался с родными. Больше домой итти не хочу. Ведь можно будет ночевать в мастерской? Я сегодня к матери не пойду.
***
Рождество Христово... было счастьем для одних и несчастьем для других.
Народный суд судил Косорина. Много народа собралось на суд. Молодежи Хамовников полным полно. Главный обвинитель — секретарь Коммунистической молодежи Хамовников. Здорово говорила она, ну и баба! Крыла Косорина, он аж только чесался.
В три часа дня суд вынес приговор: уплатить Алешке за два года за сверхурочную работу, оплатив в двойном размере. Выплатить штраф за нарушение рабочего законодательства — пятьсот рублей золотом.
— То-то наука будет остальным! Будут знать, как над молодежью глумиться, — говорит выходившая из залы суда рабочая молодежь.
Алешка получил много денег от Косорина,
— Зачем мне они, товарищи, мне место дайте!
На работу, чтоб учиться можно было, а деньги возьмите! Нужно помочь другим ребятам.
***
...Третий месяц работает Алешка на заводе б. Станкина в школе фабзавуча.
— Теперь и учиться можно и работать. А главное, сколько знаний я получил в клубе. Теперь я понимаю, что такое эксплоататоры и рабочий.
Знайте же, все ребята, как я стал комсомольцем! Идите в клубы! Учитесь жить!..
***
Михаил Каплун. Публикуется по книге «На производстве. Новый быт рабочей молодёжи», 1925 года.
Из собрания МИРА коллекция
