Беспризорники

Текст: Л. Римский
Рисунки: Юрий Пименов
Публикуется по журналу «Красная нива», № 36 за 1928 год. МИРА коллекция.

***

В получасовой езде от Москвы по Брянской дороге, на 18-й версте, в кудрявой зелени густо разросшегося березняка живописно раскинулось Переделкино — несколько десятков облупленных дачных домиков. После пыльной московской толчеи хорошо вдыхать смолистый воздух леса, бездумно бродить на солнечном припеке и слушать в бодрящей лесной тишине радостные всплески детских голосов!

Сквозь деревья виднеется двухэтажный в два крыла просторный старый дом. У крыльца буйная ватага снующей взад и вперед молодежи. Воскресный день. Ребята на отдыхе пробавляются игрой и веселой шуткой. У моей спутницы в руках фотографический аппарат с треножником. В треножник впиваются десятки любопытных глаз. Некоторые, завидя нас, шарахнулись в сторону: только час тому назад здесь был грозный инспектор МОНО и, найдя окурки не на месте, пушил вся и все. Нас приняли за инспектуру Nº 2. Встретили с недоверием, робостью и некоторой опаской...

— Вы что, нас снимать будете? — грубым и сиплым голосом неожиданно спросил молодой парень, расстегивая на ходу расшитый крестиками ворот рубахи.

— Если хотите, будем снимать.

— А моих голубей вы будете снимать? Они с нами живут здесь в коммуне.

Перед нами стоял, переминаясь с ноги на ногу, с папироской в зубах низкорослый парень с рассеченной губой. Это — известный всей коммуне 18-летний Сашка Вороненко чудак и прелестный песенник, одержимый горячей привязанностью к птицам. Вороненко в коммуне завел 8 голубей и часто глядит им в глаза с несказанной нежностью. Позже, когда мы ближе познакомились, я узнал много интересного об этом нежном птицелюбе. Вороненко голодал и холодал на излучинах московских улиц, вырезывал карманы на трамвайных остановках, шел со вспухшим от голода животом и коростой на спине от Гжатска через Царицын, Каспий, Кубань в задернутые текучим маревом далекие Башкирские степи...

У Вороненко в душе осталась от прошлого глубокая ссадина... хотя теперь он уже фабзайченок, получает в месяц 25 монет, ходит фертом и на фабрике Древтреста ловко стругает рубанком пахучий бревенчатый сруб.

Однако его жизненная философия пока еще весьма несложна и примитивна:

— Не люблю людей. Люди злые, — говорит он с особой неприязнью. — А вот голуби самый хороший народ. Они никого не обижают.

Саша Вороненко водил нас на голубятню и показывал своих любимцев. Садился на крышу, подминая ноги под себя, и особым заливчатым посвистом скликал к себе птиц. Голуби срывались с крыши, доверчиво и грузно садились ему на плечи, и руки. Саша тихим голосом шептал им странные слова, от которых веяло первобытной жутью. И, сдувая пепел с потухшей папиросы, самодовольный и улыбающийся, Вороненко торжествующе бросил в нашу сторону:

— К вам голуби никак не пойдут. Они вас боятся. А я с ними заодно: вместе живем и вместе помрем.

За столом сидел, уткнувшись в книгу, рослый здоровый парень. Это — Вениамин Суриков. О Сурикове мы многое слышали от педагога Маслова, который с большим уважением аттестует его:

— Суриков гордость нашей коммуны.

Суриков долго не хотел разговаривать, он необычайно скуп на слова. Выжать из этого солидного юноши слово труднее, чем гоняться за радугой. Суриков, однако, замечательная личность, вождь, боевое знамя коммунаров. Робкий и застенчивый, как девушка, он, однако, пользуется в среде бывших беспризорников огромной популярностью и вполне заслуженным авторитетом.

Нелегкий путь прошел Суриков — этот нижегородский, ширококостный крепыш с добрым, умным взглядом. Не так просто Суриков пришел в коммуну. Начиная с голодной эпидемии, с 1921 года, он валандался беспризорным по бесчисленным градам и весям. Нижний, Пенза, Харьков, Ростов, Владикавказ, Баку, Кисловодск, побережье Черного моря, Поти, Новороссийск, — во всех этих местах Суриков безжалостно тратил румянец своих щек, пробавляясь кражами и в редких случаях «честным» трудом. Суриков специализировался по «очковому» воровству и слыл среди беспризорных за самого талантливого форточника.

Сдвинув подковой бровь, он с дрожью в голосе рассказывает о себе:

— Я был не один. Со мной всегда был мой друг «Огонек». Ему 15 лет. «Огонек» — парнишка особенный. «Огонек» мог пролезть даже в замочную скважину. У него совсем не было костей. Бывало, посадишь его на ладонь, поднимешь к окну, «Огонек» вмиг открывает форточку и шмыг в квартиру. Так мы долго на юге чистили квартиры.

В Новороссийске на улице «Огонек» останавливал ответственных работников и требовал: «Дайте, пожалуйста, беспризорному мальчику 50 копеек только на 6 недель».

Но чаще всего он получал только 6 копеек на 50 недель. В Новороссийске при вокзальной посадке мы оба засыпались.

Я дал «Огоньку» бежать, а сам попался.

Болел тифом, малярией. В 1924 году пробрался на север. Работал в железнодорожных мастерских. На исходе 1925 года вернулся в Москву. Попал в рукавишниковский приемник, а оттуда в коммуну.

В коммуне Суриков пристрастился к занятиям и горячо полюбил книгу. Занимался год, поступил на рабфак при Горной академии. В этом году он рабфак с успехом окончил. Сейчас работает в слесарных мастерских МОНО. Обожает технику, избрал специальность — машиностроение.

Мечтает о механическом факультете. Живет в студенческом общежитии при Горной академии, а в коммуну наезжает по праздникам. Помогает ребятам двигаться и расти. О коммуне Суриков говорит с непередаваемым волнением:

— Люблю я нашу коммуну, как мать родную, ведь она меня вырастила, открыла глаза, дала жизнь. Люблю ребят, моих родных братьев. Я сросся с ними и никогда их не покину. Трудно неделю без ребят прожить. Скучно. Тянет к ним...

Суриков уже состоит в рядах комсомола и деятельно работает в комсомольском активе одного из московских районов.

— А где сейчас «Огонек»? — полюбопытствовал кто-то из нашей публики.

У Сурикова неожиданно увлажнились глаза:

— Мы разошлись с «Огоньком» еще в 1925 г. «Отонек» остался таким же. «Огонек» не потухает. Он не переменился. Мне до боли жаль его. Талантливый и отважный мальчик. Где-то он сейчас порхает, голубок? А может, уже совсем успокоился...

Интереснейшие легенды сложились среди беспризорных о мальчике, которого все звали «Огоньком», но имени которого никто до сих пор не знает. Его проказы хорошо известны всей московской беспризорщине.

***

Когда настал час обеда, ребята шумно уселись за стол и свирепо задвигали тяжелыми скамьями. 15-летний завхоз Дмитрий Соломинцев широким жестом разливал из алюминиевой ложки мясной суп, суп курился горячим паром, каждый терпеливо ждал своей очереди, крепко приученный к терпению и дисциплине. На второе — сухая, как песок, каша. Питание совсем не богатое, хотя коммуна имеет такого бравого шефа, как Госплан. Но шеф отделывается 50 рублями в месяц и на этом считает свою миссию законченной. Недаром Сашка Вороненко, облизываясь после обеда, говорит в пространство недовольным голосом:

— Понимаешь, я сам чувствую, как растут мои кости, а жрать все-таки мало дают. Обидно это.

В коммуне живет 31 человек. Паек строго рассчитан. По 33 коп. в день на душу.

Неудивительно, что кости Сашки Вороненко горячо и бурно ропщут против укороченного пайка.

В коммуне живет любопытная группа весьма даровитых и способных юнцов. Григорий Агапов — умница, начитан. Книголюб. Учился в фабзавуче. Как только в Крыму случилось землетрясение, в Агапове проснулись заглохшие «страсти». Он неожиданно бросил учебу и без гроша в кармане двинулся в Крым, чтобы посмотреть собственными глазами, как земля ходит ходуном. Едва не погиб в Ялте под развалинами рухнувшего дома. Только больно зашиб ногу. Вернулся в Москву и долгими осенними вечерами в худых комнатках на Кисловском с затаенным дыханием рассказывал коммунарам, как земля ворочалась в Крыму, как дико выли бабы, как, ощерясь, море заливало города и ревело лютым волком круглые сутки.

Семен Гельман. Свихнулся на математических формулах. Усидчив, точно к столу прирос. Проявляет недюжинные способности в математике. Ничего не признает, кроме излюбленных формул, и все уговаривает своего дружка Вороненко бросить голубей и вместе решать задачи.

Любопытная фигура — худой и рахитичный Сергей Румянцев, любящий музыку.

По слуху играет на любом инструменте, не ведая, что такое ноты. Учится в фабзавуче городских железных дорог при Сокольническом вагонно-ремонтном заводе.

Коля Башко пишет маслом, рисует карандашом неплохие этюды. Из подобранных где-то старых штанов сам смастерил холстину и на ней творит вот уже третий месяц какое-то монументальное произведение. Это его рукой написаны все плакаты и лозунги, пестреющие в коммуне на стенах.

Есть тупые и малоуспевающие, как, например, грустный и неподвижный 16-летний старик Тимоша Кранкин. 4 года живет в коммуне, но упорно не хочет учиться.

— Не лежит к этому у меня сердце. Не сдюжаю, — твердит Тимоша. Зато он обожает поросят и свиней. Тимоша завел в коммуне настоящий свинарник и делится пайком со своими хрюкающими любимцами. Но такие, как Кранкин, — редкие единицы.

***

Коммуна замечательное — культурное учреждение. Она вырастила и поставила на ноги не одну сотню молодых ребят. Ее аборигены — русские, татары, украинцы, кавказцы, поляки — собраны со всех краев Советской страны.

В коммуне приучают к труду и дисциплине, определяют в школы и мастерские.

Возрастной состав коммунаров колеблется от 14 до 20 лет. Здесь есть воспитанники ФЗУ, производственники и школьники. Вот эта пестрота и разношерстность значительно портят дело. Ребята в коммуну попадают из приемников весьма случайно.

Нет отбора. Сюда попадают прямо с улицы, с приемников, с Покровки, «Почтовки» и московского труддома. Трудно поэтому создать единую учебно-воспитательную систему и для уличного повесы, и для производственника, и для бездомного, только вчера выплеснутого деревней на городскую мостовую. А следовало бы для ребят установить более длительный карантин до поступления в коммуну. Предварительно хорошо было бы изучать наклонности и способности каждого новичка и соответственно этому в дальнейшем направлять его в жизни.

Однако, несмотря на эти дефекты, 8-я трудовая коммуна — значительное культурное явление.

Коммуна во внутреннем быту живет на основах строгого демократизма. Есть свои выборные органы самоуправления — учком, старостат по отдельным спальням. Новички, как правило, принимаются в коммуну только с согласия общего собрания. Есть культурно-просветительная комиссия, санитарно-порядковая. За порядком строго следят 7 выбранных коммуной юнцов, которые в своих действиях аккуратно отчитываются перед учкомом. Коммунары живут дружной товарищеской семьей, сами убирают, моют полы, готовят обед, помогают малоуспевающим и т.д.

Только изредка бывают срывы. Кое-где в темном углу иногда вспыхивает картежная игра, но она быстро потухает. В течение двух с лишним лет коммунары имели свою интереснейшую живую газету, где 20 человек выступали в самых разнообразных артистических ролях. Газета с большим успехом выступала на фабриках и заводах, выезжала в Сергиево и Можайский уезд, была премирована на московских состязаниях живых газет.