Над лунной Москвой
Текст: Николай Бобров
Публикуется по журналу «Красная нива», № 2 за 1930 год. МИРА коллекция
***
Один из военных летчиков, назначенный в ночные полеты, изгнал из своего употребления и без того ничтожные доли алкоголя и табак. Не полагаясь на «интуицию», он принялся за изучение себя. Он начал контролировать каждое свое движение, проверяя его целесообразность. Он переменил образ жизии. На его книжной полке появились научные труды по вопросам психологии, — рефлексология заняла почетное место в его повседневном мышлении.
— Алкоголь я изгнал легко, но табак... проклятый табак, он до сих мучит меня... — частенько говорил этот летун.
Это было в мае, а в сентябре он смеялся над неудачными попытками соблазнить его ароматной папиросой. привезенной из Турции...
Так перевоспитывал себя человек. Так готовился он к специальности ночного летчика, сознавая трудность и важность способности «видеть ночью так же, как и днем», собираясь отдать все внимание изучению приборов, заменяющих современному ночному пилоту так называемое «чутье»
На-днях я видел результаты замены интуиции математикой...
С аэродрома ночью поднялись самолеты...
Летчики Потапов, Жарновский. Громов и Тихомиров управляли ими.
Летчики ночи были закрыты в своих кабинах, совершенно изолированы от внешнего мира... Пред ними находилась лишь освещенная доска с приборами — компас карта, часы, высотомер и другие. Имея заданием совершить «слепой полет», «полет при невидимых внешних ориентирах», они улетели за пределы аэродрома, были в заранее намеченных пунктах. Поднимались на, заданные высоты.
Ночной полет... Прекрасный опьяняющий полет. Элементы, слагающие его, только недавно открыты, — они доверены немногим.
Мне невольно представляется суровая, мужественная работа летчиков ночи... Картины их необычной работы...
Ветер бьет в измученные крылья, словно живого существа, самолета, швыряет и вверх, и вниз, и внизо-вверх, и вверхо-вбок, шутит игриво, грозно. Ветер-шторм осенний, бросающий хлопья белесоватых в темном воздухе скоплений тумана. Секунды минуты складываются на розоватом, нежном от света циферблате в... час... второй, не сдаются трое вверху: летчик, наблюдатель и самолет...
Такова новая поэзия летного мира на базе математики, где смерть и жизнь на грани, и воля пилота, изгнавшего обманчивое чутье, удерживает равновесие...
***
Не всегда ночной полет особо труден для летчика. Бывают ночи, доставляющие наслаждение любования сверху фантастически неузнаваемой землей. Такие ночи среди рядовой учебы: такие полеты — отдых! Это — в подобные сегодняшней, в лунные ночи.
Слегка желтеющий диск луны очерчивает высокие аэродромные здания, где-то слабо шумит огромный город с его неугомонным «perpetuum mobile». Выхожу на «рабочую» площадь аэродрома. Луча с левой стороны, и чувство скрытой, точно таящейся в заснувшем поле, энергии невольно охватывает меня...
У старта, где выстроились молчаливые самолеты, кидающие в поле длинные, словно одежды монаха, тени, группа летчиков.
Весело, оживленно течет подготовительная к полетам работа. Смех, шутки.
Традиционное восклицание и плавающих и летающих людей — «есть!» — звучит как символ отваги, железной решимости и.. очарования, овеянного дымкой романтики...
В лунной зелени неосвещенного аэродрома мне грезятся очертания старинной бригантины, и странным диссонансом звенят заглушенные временем слова «..наши мужья никогда не будут воздушными шоферами..». На мгновение я вижу одухотворенное, с горящими глазами лицо жены пилота, болезненно нервно переживающей эти ночи... Звук зловещей аэродромной сирены — знак гибели летающего человека — чудится ей в ночные часы...
— Вы уже здесь?.. Идемте переодеваться... Там поболтаем... — обесцвечивает мои отрывочные образы летчик Потапов
Крепкое рукопожатие, и мы идем в «туалетную» ночных пилотов. Там души, ванна, приборы для гимнастики... Там получает «зарядку» организм ночного летчика...
— Товарищ начальник, самолеты готовы! — четко рапортует подошедший по дороге молодой летун, обращаясь к моему пилоту... И через мгновение раздается его команда:
— Заво-о-о-дить моторы!.
Облекаясь в летний комбинезон, он с увлечением рассказывает мне о выпуске в организованной летчиками — членами Автодора — тракторной школе красноармейцев-отпускников...
В это время в тишину лунного аэродрома врывается грохот и рев моторов. Он словно ворошит воздух комнаты, наполняет ее состоянием деловитого покоя и особого авиационного напряжения...
Потапов оделся он оправляет шарф на шее. Вытянулся, словно выше стал.. подошел к открытому окну, прислушался к звукам мотора и, очевидно найдя в них то, чем живет он сам, преобразился, как преображается каждый летчик перед полетом
Я не узнаю в нем утреннего «председателя жилищного товарищества»... Вот уже он сидит в самолете, его профиль в очках и летном шлеме; как змеи сжатые губы Он смотрит на меня невидящим взором и прислушивается к реву мотора. По неуловимым нюансам он проверяет: «Здорово ли сердце птицы?»
Он словно чем-то недоволен...
Вот уже перестает реветь мотор и слабо тарахтит на «малом газу». Механики вытаскивают подкладки из-под колес.
Улыбается Николай Николаевич и загадочно произносит дежурному:
— Посмотрим в воздухе... Одну минутку! — кричит он мне. — Я только пробану мотор —сгоняю один кружок... А пока развлекитесь шоколадом... — И он сует мне в руку плитку...
— Дать огни! — раздается команда, и, точно на театре, ночь превращается в день.
Загораются прожектора и заливают своим светом каждую шероховатость аэродрома...
Куда тебе, луна, до умельца-человека!
Взревел, взвыл, как зверь, подстегнутый передвинутым сектором газа мотор изрыгнул рык из двенадцати могучих цилиндров, и пудовые вериги земли обрублены..
Вон уже где сияют алая и зеленая звездочки самолета, несущего актера, который играет первую роль в этой пьесе... Сейчас и я буду там в маленькой «выходной» рольке... И я буду в этой прекрасной колеблющейся зелени словно беломорского предрассветного неба...
Я смотрю на самолет, предвкушаю радость необычайного полета и чувствую в руках теплый... шоколад.
Я бережно прячу воздушный подарок в папиросную коробку и наблюдаю за бегом огоньков по небу...
Я вижу, как меркнет далекая декорация, словно невидимый зрителям электротехник, «играя» на огромном реостате, убавляет силу света. Вижу, как гаснет, постепенно закрываясь облаками, луна, и темнеет, одновременно небо. Становится непрозрачным, серым...
Потапов выходит из самолета, закуривает в стороне папиросу, о чем-то беседует с группой летчиков.
Ко мне подходит дежурный, ведет к самолету и, когда я усаживаюсь, показывает автоматическую застежку ремня, выключатель освещения кабины
Застегиваясь ремнем, надеваю очки и меховые перчатки, пробую, хорошо ли застегнут ремень, и поворачиваю выключатель. Нежно-розовый свет озаряет приборы: указатель скорости и высоты.
Вот и пилот забирается в переднюю кабинку. Оглядывается ко мне:
— Готовы? — спрашивает он и дает полный газ...
...Несколько легких ударов, и... я ничего не вижу в серой мути впереди и внизу.
Земля исчезла. Предо мною блестящий красном отблеске невидимых ламп диск пропеллера, темные крылья и по бокам фюзеляжа две гневно рычащие, огненные полосы из выхлопных труб самолета.
Визг, вой ветра, рык неистовых труб мотора, оглушающий грохот, — вся эта симфония внушает сначала страх...
Вначале жутко перед необычайностью переживания (давно забытого, так как последний ночной полет я испытал несколько лет назад), но постепенно мощная сила, заключенная уменьем человека в стальную скорлупу цилиндров мотора, внушает бодрость.
Глаз привыкает к огню, клокочущему рядом с бензиновыми баками, скрытыми в фюзеляже, и мгновенный тревожный образ пожара в воздухе исчезает в подсознании, словно растворяется в серой мути, окружающей самолет...
Этот образ страха оказался бессильным перед ораторией стали, песней мощи и бескрайных возможностей человека.
Искры, летящие по краям самолета, гаснущие, ударяющиеся с треском о борта самолета, уже не пугают...
Глаз начинает привыкать к темноте.
Луна закрыта облаками и слабо проявляется смутным пятном. Внизу начинают мелькать огоньки, рассыпанные во мгле...
Вот показалась светлая нить, убегающая вдаль.
Огоньки, постепенно бледнея, уходят к горизонту, улавливаемому больше мыслью, чем взглядом: «Какая же большая Москва...»
Впереди, за крыльями, показывается свет. Световое пятно растет, увеличивается, и вдали плещется целое море огней...
«Вот она Москва» — мелькает мысль.
Как необычайно красиво это зрелище, с огромной скоростью плывущее навстречу полета...
Уже ясно различимы широкие артерии городских улиц, залитых светом. Почему-то они уходят налево и вниз...
Привстаю с сиденья и, обдуваемый холодными потоками больно бьющего по лицу ветра (заметив высоту: «600 метров» — говорит высотомер), усматриваю огненный эллипс внизу:
«Бега» — догадываюсь я, а пилот, переставляя в быстром беге два пальца по борту кабины, объясняет мне: «Бегут лошади...»
Невольно рассмеявшись над этим способом показа, я вижу черные точки, от которых ложатся тени, точки, влекомые в жалком отсюда, сверху, беге...
Они ползут, а не бегут...
Два круга над бегами, и мы идем к Москве. Но едва начинаю я различать улицы и узнаю пересечение Тверской и Садовой, как самолет поворачивает на север...
Крылья захлебываются воздухом, закрывая рекламы кино и цирка на Триумфальной площади. Москва позади...
«Жаль» — думаю я...
А внизу Тверская-Ямская — белая, яркая от света полоса; она подныривает под темную Триумфальную арку и снова бежит на север, к аэродрому: «Как жаль, что так мало полетали» — думаю я, вида освещенный прожекторами кусок аэродрома...
«Сейчас и посадка...»
Но вижу, что стрелка на циферблате высотомера застыла на цифре «1.000», прожекторы на земле уже уходят направо: мы перерезаем аэродром и, оставляя кровавые точки ламп, укрепленных на мачтах радиостанции, ныряем в серую мглу лесов и полей.
Все реже и реже огоньки, внизу лишь тускло поблескивают извивы Москвы-реки.
Вот Щукино блеснуло желтоватым заревом с правого борта и скрылось позади.
Впереди жуткая тьма. Луны не видно совсем. Небо затянуто облаками. Начинается полет по приборам — настоящий безлунный ночной полет. Курс — запад...
Снова отдаешься ощущению полета. Снова видишь зловещий, красный в отблесках ламп диск пропеллера... Замечаешь смертельное лизанье огненных струй у стен фюзеляжа.
Снова мелькает мысль об опасности...
Но мой пилот снова знаками объясняет мне что-то...
Он словно накачивает насос.
Я гляжу вниз и вижу с левого борта огромное освещенное изнутри здание и сразу же узнаю его по оригинальному положению снова отражающей луну Москвы-реки и по знакам пилота...
«Рублевская водокачка» — проносится в голове, и я вспоминаю, как много раз после тяжелого и утомительного воздушного пути, видя Рублево, я радостно думал: «Сейчас Москва».
Вот уже направо показались яркие, в лунном свете изумительно прекрасные, но лишь угадываемые мною отсюда сверху колоннады Архангельского дворца...
Там аллеи, по которым гулял Пушкин, аллеи, где теперь шумно бывает летом. И встает образ поэта, словно шепчущего бронзовыми губами грустные слова:
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое...
Архангельское позади. Далеко, налево, показалось село Ильинское, где было имение с легендарным «черным ангелом» или «ангелом мести», украшающим парк «великой княгини» Елисаветы, жены убитого Каляевым «великого князя» Сергея Александровича...
В прошлом году я был там, видел этого самого черного ангела: на нем сушились чьи-то трусики, а неподалеку в реке купались отдыхающие орехово-зуевские ткачи...
Через несколько минут я узнаю в далекой лунной дымке на севере Павловскую слободу и вспоминаю, как ехал туда прошлой зимой по железной дороге целых шесть часов...
Луна забралась высоко на небо. Она раскрылась, разметалась в пухлых перинах облаков, словно кустодиевская полнокровная красавица, внизу ожили леса, поля, и река Истра заблестела, убегая на запад...
Мы идем над ней. Правим курс на ярко освещенное Усово — начало железнодорожной ветки, идущей в Кунцево.
Пересекаем Москву-реку, видя далеко на западе огни Звенигорода, и мчимся над тусклыми полустанками: Барвихой, Раздорами, Ромашковым... Забелелась слева высокая церковь в Крылатском, а под правым крылом тщетно соревнуется в скорости, быстро отставая от нас ярко освещенный поезд...
Впереди снова показывается море огней
— Москва, ночная красавица, снова влечет и манит к себе... Справа уходит в темноту сусально-зубчатый Новодевичий монастырь. Мы проходим над серой громадой сквозящего огнями под стеклянной крышей Брянского вокзала. Убегает к Воробьевым горам лента Москвы-реки... Налево уже виден полоской Бородинский мост, узнаваемый мною по Кутузовской арке. Потянулась блестящая улица, полная движения — Арбат... В его конце четко различается реклама Художественного кинотеатра.
Там вероятно стоит «очередь» на последний сеанс. Через несколько мгновений в душном зале раздастся стрекотанье киноаппарата, и шедевр нашего импорта — этакая раздирательная великосветская драма красивых (обязательное условие) людей-героев —пройдет перед зрителями.
Мы уже в Замоскворечье... Высота около 600 метров, и вот откуда показался во всем своем ночном великолепии город...
Луна позади, четче и яснее стала картина...
Ночная красавица, затуманенная вуалью, затканная узором разноцветных огней... домики, дома, домищи, «небоскребы», все окна освещены, все ярки и цветны по-своему: оранжевые, желтые, голубые, зеленые, белые, нежно-розовые сияют и светятся они в бело-лунных камнях строений.
Кремль — узорный, окрашенный в лунную белизну, смотрится в стекло реки...
Светятся огни дворцов, угрюмой громадой затих за стеной на Красной площади нездешний, ушедший в века Василий Блаженный.
Низко над Тверской несется на аэродром самолет. Курс — норд...
Бега погасили свои огни, и вместо огненного эллипса виден лишь черный провал.
Вот и кровавые точки, горящие на высоких зданиях.
Расширился, притянул самолет к земле аэродром.
Посадка.
В ушах еще долго звучит могучая симфония мотора.
