Московские вокзалы

Текст: Давид Хаит
Фото: С. Петров
Публикуется по журналу «Красная нива», № 23 за 1925 год. МИРА коллекция

***

Каланчевская площадь

На площади, у истока трех вокзалов, до полуночи гудит паровозная симфония. Три истока — три огромных края.

На площади сплетаются поезда, идущие из Туркестана, из Ревеля, из Архангельска. Поезда бьют трель, паровозы свистят, пофыркивая паром, и, дойдя к московским платформам, выбрасывают дальние и ближние толпы.

Каланчевская площадь — первая московская земля, которую видят люди, едущие из трех огромных краев.
 

Туркестан — Москва. Москва — Сибирь

Узорная мечеть Казанский вокзал. Огромная мечеть, сцепившая площадь с двух концов. Под минаретной вышкой бродит по сине-черному кругу бронзовая часовая стрелка.

В здании Казанского вокзала — огромные цементные площади. Будто улица сдавлена камнем. Концы площади тают в полумгле. Вверху — изрезанное на квадраты стеклянное небо... На площадях — кассовые будки с барьерами.

Самый большой из всех больших московских вокзалов.

Оттого большой, что сцепляет он Сибирь и Туркестан и что царь хотел пустить с вокзала поезда под землю и пустить поезда над землей. Царская мечта растаяла, когда еще был крепким трон. Вместо царской мечты — завтрашняя явь: Казанский вокзал —электрифицируется.

По Казанской дороге, на 102-ой версте — Шатурка. От Шатурки к вокзалу тянутся электрические столбы и уже бежит по проволокам электричество. На вокзал идут люди с портфелями и ватерпасами. Из портфелей берут планы, ватерпасами измеряют московские земли — к югу и к северу.

На московском юге последний пригородный пункт — Раменское, 42 версты, на севере — Черусти, 120 верст. Эти версты электрифицируются. До Раменского и до Черусти с Казанского вокзала будут бежать электрические поезда. Быстрые беспаровозные поезда.

Каждые двадцать минут пригородные поезда выбрасывают крестьян и молочниц, совслужащих и хозяйственников.

Крестьянами богат московский север — Черусти. Крестьяне идут из полутемного пригородного туннеля, свернув жгутами пустые мешки. В этих мешках они увозят обратно мануфактуру и гвозди, — город сыт, одинокие крестьянские мешки с пищей теперь городу ненужны.

Туннель клокочет. Рядом с мешками — портфели... Это плывут в одном крестьянском протоке совслужащие с московского юга. Молочные бидоны шебуршат о чемоданы из желтой кожи. Идут молочницы рядом с главками и с трестовиками.

Трестовик, идущий рядом с молочницей, к этому соседству привык. Это соседство —знакомое. Потому, что нет теперь классов. Все пригородные поезда — одинаковые.

С вокзала ежедневно уходит поезд Nº 6 — Ташкент — Бухара — Коканд. В очередь к этому поезду идут люди в чалмах и в домотканых пестрых халатах. Люди в халатах — с портфелями. Сафьяновые красные, синие, зеленые портфели. Туркестанские делегации. В очереди стоят киргизы и сарты... Они — в квадратных твердых шапочках. Под шапочками блестят раскосые глаза. Глаза внимательно блуждают по вокзальным стенам, по быстротекучим толпам.

Очереди пересыпаны пятнами. Халат и барашковое пальто.

Шапочки-квадраты и кожаные фуражки. Знойные туземные слова и слова, в которых бьется Москва. В очередях вместе с туркестанцами стоят московские краскупы. Они везут в Туркестан мануфактуру и посуду.

— Туркестан-Туркестан-Туркестан.

А на «Москве-Товарной» у Сокольников выпятились красными животами багажные вагоны. Они грузятся московским добром. По запасным путям идут вагоны, разгружаясь: из Туркестана горами идут в Москву хлопок и сухофрукты.

... Под минаретной вышкой — бесконечный ход бронзовой часовой стрелки. Бронза на сине-черном циферблате темнеет, сливается с ночью. Площадь вспыхивает огнями.

Зажигаются вокзальные шары. В ночи трамваи разбрасывают бенгальские искры. На платформах Казанского вокзала сменяются паровозы.

Каждый новый паровоз — взрыв толп:

— Поезд!!!

Платформы, разгружаясь, вновь набухают толпами.

Из лохматой дали, блестя золотыми глазами, выплывает паровоз, простреленный крепкими сибирскими морозами.

Поезд идет из Челябинска — из конечной северной точки.

К платформам идут поезда, разрывая мглу за мостами.

Поезда идут из Екатеринбурга — второй железнодорожной магистрали.

В перронные двери уральские, сибирские толпы врываются, как выстрел:

— Гра-аждане, порядок! — надрывается комендант.

Над головами — в толпах — баулы, тюки, мешки, корзины.

Корзинами пробивают себе дорогу люди с жестяными дощечками на шапках: «Станционный сторож». Артель носильщиков, организованная Учкпрофсожем.

Сибирские поезда бросают в Москву людей веснами, летами, осенями, зимами. И всегда сибиряки неизменны:

— Сто-ой! Грузи покедова на пол. Чайку испить ба... С пути-дороженьки. Чайку не желашь?

В буфете тогда беспрерывно льют в огромный самовар воду и бросают в него уголь. Вместо пивных бутылок на столах — пузатые «пары» — чайники.

Сибиряки после десятых стаканов смачно утирают рукавами мокрые губы.

— Попимши...

— Сдалека едете, земляки?

— Отседова не видать. В пути сутки стоямши. Зга залепила.

Сибирские поезда выбрасывают крепких коренастых сибиряков. Едут они в Москву «по коммерческой части».

Из Москвы грузят мануфактуру, Москву загружают пшеницей.

Сибирские поезда выбрасывают переселенцев. Они — в тяжелых одеждах. В тулупах, перетянутых кушаками.

В смушковых папахах. В рыжих сапогах. Переселенцы едут в Москву с семьями — овчинным сибирским выводком.

В людских протоках на вокзале переселенцы затесаны густо. Переселенцев обступают московские толпы, ждущие поездов на Урал.

— ...а сами мы с Волги. С голоду потянулись в той год на холодную сторону. А нонче, бают: урожайно на родине. Вот и всей семьей — домой. В Сибире — сытно, да чего его там делать на чужой стороне? Дома — как никак...

Ждущие поезда на Урал почесывают в затылках.

— Ты чего, паря, тужишь?

— Да ничего. Я под Екатеринбург шпарю. Железо из земли буду вытягать. Оно, железо, — нужный предмет. Безработица тута. А может на Байкал двину. Где золото роют в горах.

На Урал тянутся рабочие, обезработившиеся в Москве. До Златоуста едут хозяйственники и главки.
 

Николаевская линейка

Ровной прямой линейкой бежит николаевская дорога, теперь — Октябрьская. Начинаясь у Каланчевской площади, у Октябрьского вокзала, линейка ведет к Ленинграду. Оттуда поезд идет в чужеземную даль — в Ревель.

В Ревель и из Ревеля едут члены миссии, едут случайно застрявшие и легализованные иностранцы.

На вокзале длинной шеренгой у одной стены выросли кассовые будки. Иностранцы к будкам не идут — на вокзале до Ревеля билетов не продают. Они продаются на городской станции.

У будок стоят крестьяне и военморы. Транспортники. Рабочие.

Тесный вокзал. Тесные узкие перронные двери. Вокзал упирается боком в соседа — в Ярославский вокзал. Негде развернуться. А узкие перронные двери, это значит — давка.

— Когда на платформе разговаривают паровозы и в зале падает монотонный голос:

— Пе-е-ервый зво-онок. — трещат перронные двери.

У перронной двери развеваются длинные военморские ленточки.

Вокзальный водоворот. Взвизги. Всхлебы. Вскрики.

Потом — падающий гул, колокол, ровный стук колес, с площадок и из окон — последние слова:

— Прощевайте-е-е!

Поезд ушел в Ленинград. Оттуда — в Ревель. Теперь открылась чужая даль.

... Поезд идет из Ленинграда. Пустеют залы в каменном дворе. Наполняется вокзальный зал, выходящий на площадь, Другой зал. Для прибывающих.

Из Ленинграда едут ответработники, хозяйственники, спецы. Теперь едут гуще, чем когда над вокзалами катились грузные дни. Теперь Ленинград восстанавливается.

Из Ленинграда едут рабочие — в отпуск, по командировкам.

Едут, перебрасываясь на заводы. Едут псковичи, тверяки, новгородцы в Москву, на заработки.

Ленинградские вагоны полнеют от ст. Бологое, за которой бегут к Ленинграду болотная топь, кочки, чахлые кусты. От Бологого к Москве — нищие деревни. Из этих деревень к поезду идут крестьяне. Они едут в Москву с пилами и с топорами, с чахлыми пищевыми мешками. Едут в Москву на заработки. И едут крестьяне без пил.

— Чаво ж ты пустой? — спрашивают земляки, — аль в Москву за песнями?

— Нет, в Москву за гвоздями!

И те, и эти едут в «Максимке» Nº 22.

Веснами тихий, угрюмый вокзал зацветает дачными одеждами. Тогда пригородные поезда бьются учащенным пульсом. Они несколько раз в день свершают восьмидесятиверстный пробег до Клина, рассасывая в пути московских дачников — в Петровско-Разумовском, в Химках, в Сходнях, в Крюкове.

А ленинградский поезд во все времена года неизменен.

Ровной линией бежит он по пустырям, бежит к Москве, выбрасывая толпы.
 

От Москвы до эскимосов

Кокетливое вокзальное здание, все в голубой мозаике. Северный вокзал.

На вокзальных стенах нарисованы лопари у самоедских чумов, у саней, запряженных оленями. Нарисованы архангельские рыбаки у рыбацких барж, в которых — крупная белая рыба.

— От Ярославского вокзала — прямая дорога на Архангельск. А от Вятки поезда бегут в кержацкую Пермь, до Читы.

И два раза в месяц два вагона сквозняком проходят до Владивостока.

На Владивосток русские едут мало, — едут японцы и китайцы.

В мутном вокзальном свете, в углу за кассовым барьером, тенями расплываются лица двух человек. Один морщит желтое, как лимон, лицо, улыбается, показывая нехорошие кривые зубы. Блестят косые глаза... Другой хлопает китайца по плечу, — на руке вместо жил бегут синие тонкие канаты.

В вокзальном свете тенями плывут фигуры двух человек. Разные люди. Через два часа —паровозный свисток перережет их беседу. Вагоны унесут в разные далекие края.

На вокзале — два зала, два буфета. Буфеты — огромные, ровные, белозубые и.. пустые.

— Чистой публики нема. Разные такие все едут, — тихо жалуется буфетчик, прикрепляя к пивной бутылке ярлык: «65 коп».

Как оазис в снежной пустыне, за столом — редкие люди.

Кержацкие пермяки, пьющие только чай. Командировочники.

Залетная сквозная публика — передвижные актеры. Дама в каракуле. Скучающий молодой человек с прутиками усов на верхней губе.

Когда вскрываются реки, с вокзала едут водники. Они стучат коваными сапогами, говорят крепко, будто дрова рубят. И всегда во всех толпах, в разных толпах — крестьяне.

С Ярославского вокзала едут крестьяне из окрестных сел — от Щелково до Кинешмы. Едет волостной организатор, сельсоветчик, избач, чтоб «насчет литературы».

Два раза в год едут демобилизованные — тогда на миг вспыхивают красноармейские агитпункты. Красноармейский запевала затягивает «отпускную, весельную», красноармейские сапоги выстукивают такт. Потом — театр на вокзале, доклады, брошюры, рассованные по карманам.
 

Окно в Европу

У конца Мещанской улицы — тихий Виндавский вокзал.

Поезда с вокзала идут на Себеж. За Себежем — Европа. Тихо у вокзала.

У сквера — ожидающие московские извозчики. Они едут к вокзалу по старой привычке.

— Бывало, дым стоит от движения! — говорят московские извозчики, причмокивая губами, — тиру! Бывало, чуть солнце припекеть, так купчихи-важнецкие такие в мантах и в шляпах, на курорты ездили в заграницу. В Берлин, в Карсбад, в Карсруй... Господа разные ездили в кругосветное путешествие. Которые только поженившись, — так в медовый месяц ездили. Которые в пожилых годах, так, вопче, для-ради развлечения в Монтекарлы по казинам.

У вокзального здания на красном фоне — бронзовый Ленин. Ленин на европейском рубеже.

В здании — «заграничный вид». Гладкие паркетные полы.

Много перронных дверей.

На паркетах, по случаю отсутствия купчих «в мантах», — крестьяне. Обычная теперь вокзальная публика. Но крестьян на Виндавском вокзале все меньше. Округ — скупой:

Зубцов, Ржев, Великие Луки.

За Волоколамском на 577-ой версте — Себеж. За Себежем — Европа.

В Европу едут члены иностранных миссий, дипкурьеры, наркоминдельцы. На заграничные съезды едут профинтерновцы. Люди в серых «профпальто», в круглых шляпах-колпачках и с пухлыми портфелями. Поезд, идущий на Себеж, увозит наших делегатов. И так как нет классов, делегаты ждут поезда в общей зале, где крестьяне.

А крестьяне, это — утрясшаяся публика, знающая Москву. И когда на Виндавском вокзале бывают делегаты, крестьяне по-простецкому тычут в них пальцами.

— Оце Томскай! — слышал я в крестьянской толпе.

— Который в союзе? Да игде ж?

— От тот, что с черными глазами. Значит насчет защиты трудового лимента ездит. Что ж...

Поезд идет на Себеж — умолкает зал. В перерывах — пригородная россыпь.

Из Москвы с Виндавского вокзала едут эмигранты — до 100 человек в неделю едут. Эмигрантов отправляет русско-американское пассажирское агентство, — то, что вышло саженными окнами в Театральный проезд. В эмигрантских толпах — старики и дети. Старики, едущие в далекие земли к детям. Дети, едущие к старикам.

...Поезд идет из Себежа в Москву. В Москву на перрон выходят другие эмигранты. Чужедальние рабочие, бросившие свои молоты в чужих краях. Эти рабочие — русские, выгнанные из России царской нагайкой. Они ехали океанами, морями, границами, ехали потому, что за океанами — Россия. Другая Россия.

На Виндавском вокзале их встречают музыкой. На вокзале тогда — короткие митинги.

Пронеслись над вокзалами грузные дни.