Московские улицы

Текст: Николай Асеев
Фото: В. Лобода
Публикуется по журналу «Красная нива», № 9 за 1926 год. МИРА коллекция

***

Москва ложится поздно и встает рано.

Еле брезжащим свинцовым зимним утром, когда весь город еще в полутенях и дремоте, начинается жизнь у застав и вокзалов. Возы, груженые снедью, ползут на Болото. Молочницы с бидонами, оттягивающими плечи, спешат по районам.

Заводские трубы прорезают морозное марево горячими перегудами низких басов

Центр метут дворники. Улицы еще спеленуты пустотой и покоем. Часы на почтамте показывают 6, а на Лубянской половину седьмого.

Тверская совсем пуста; она плотно закрыла глаза магазинов, она бела и чиста.

На Садовых есть движение — к рынкам.

За Москва-рекой чернеют редкие закорючинки старух, бредущих к тепло поблескивающим входам церквей. Но вот зателеленькал первый звонок льготного вагона. Пар клубится взрывами и ложится на стекла белым медвежьим мехом. Тронулись трамваи — началась жизнь.

К центру, с обочин, в учреждения начинают стягиваться низшие разряды тарифной сетки: курьеры, посыльные, уборщицы. По белому изгорбью Тверской начинают чернеть муравьи. Но от Охотного — еще пустовато. Гуще — в верхней части: от Триумфальных до заставы: там сказывается близость Грузин, Пресни, фабрики «Большевик», вокзала. Направо и налево от Тверской заставы, в которую упирается стрела Ленинградского шоссе — еще стародавняя Москва. Белая, капустной кочерыжкой обровненная церковь, извозчичьи «ямские» свиты, просторы незастроенных площадей... А дальше — глушь Пименовской, 2, 3, 4 Ямских, Больших и Малых Конюшков, ползущих, извивающихся, приникающих к земле в расчете, что их не заметят, забудут, как-нибудь позволят дожить по-старому, по-бывалому.

От старых Триумфальных ворот — направо крыло Садовой Триумфальной и Кудринской, вплоть до площади Кудринской, где в площадь, как в форму кулич, опущен большой дом б. Курносовых, со своими двумястами квартирами.

Отсюда сухожилия Поварской и Никитской вяжут Кудринскую площадь с Никитскими и Арбатскими воротами. Улицы эти — привилегированные.

Были и остались. Прежние особняки московских первогильдейцев заняты под посольства и миссии. Респектабельная тишина и чопорность владеет ими.

Цельные зеркальные стекла блестят холодно и внушительно. Стриженые каштаны стоят на вытяжку. Светлые дверные доски начищены до отказа.

От Кудрина вниз — Новинский бульвар.

Это тихий бульвар, адвокатский. Жили на нём когда-то Родичев и Рябушинский.

«Золотое руно» журнал издавался. Бродили по нем Бальмонт, Белый, Вячеслав Иванов. Тихий бульвар, культурный. Упирается он в Смоленский рынок. Тут начинается такая кутерьма, что очень просто и запутаться. Во-первых, Арбат. Ну, Арбат уже Андреем Белым описан. Хотя он теперь уже не тот, по крайней мере, на половину. Разве Резинотрест на нем описан? Мануфактуртрест описан? А, ведь, если одни очереди к ним начать описывать, никаких чернил не хватит. Ну, госбог с ним, с Арбатом! Возьмем направление.

А куда его возьмешь, если в один узел спутались Плющиха — там ведь клиники, Дорогомилово — там Брянский вокзал, а Девичье Поле, Княжий тупик, не говоря уже о нитках переулков, таких перевитых, точно их кошка перепутала!?. Нет, уж оставим это настоящему путеводителю, а сами двинемся вниз к Зубовской. Собственно про Девичье Поле мы рано заговорили.

Оно только отсюда начинается. Но посмотрите на него с Зубовской. Разве не кажется вам, что оно охватывает всю Москву? Развилистое, простоволосое, недотепое Девичье Поле.

От Зубовской к Пречистенским опять две улицы: Пречистенка и Остоженка. Эти будут поехидней всякого Арбата: «Здесь Цекубу, здесь леший бродит, русалка на пайке сидит». Нет, честное слово, здесь на неведомых дорожках следы неведомых зверей. А уж про избушку на курьих ножках и говорить нечего. Она же на Швивой горке и сейчас, как сказано в точности, «без окон и без дверей».

Прилепились Остоженка с Пречистенкой. Подобрали животы своих особняков.

Опустились морщинами и складками переулки и тупики. Такое было житье, спокойное. Теперь старость и тишина.

От Пречистенских ворот, если по кольцу А, — полчаса будешь дожидаться у Арбатских. Да и кто ж по кольцу А не ездил? Лучше по Волхонке и Моховой мимо вузов к центру. Охотный уже кипит «вольной продажей». Через Театральную, ныне Свердлова, вверх, мимо Кремля, к Лубянке.

Вот и моя Мясницкая милая. Самая живая. Самая деловая, самая современная улица Москвы. Не беда, что она переломана в начале, как хрящ в кулачном бою.

Зато дальше идет до самых Красных Ворот рекой во время сплава. Гудит сотнями автомобилей, переливается с краев тротуаров прохожими, отчаянно верещит трамвайными звонками... Конечно, городской шум, механизированные души, обостренность нервов, — все это справедливо, но... все-таки я не хотел бы жить у Спаса на Куличках в Пречистенской тишине. Есть тишина кладбища в этих отмерших углах города. И есть живая стройность в беспорядочном кипенье Мясницкой. Что она тесна, ущелиста, переполнена — нет спору.

Кажется, скоро авто и экипажи будут муравьями вползать друг на друга.

От Красных вниз — к вокзалам. Если не собираетесь уезжать из Москвы с Рязанского, Ярославского или Октябрьского, — не слезайте здесь. Катите мимо прямо до Сокольничьего круга. Там пересев на 20 Nº, езжайте по Сокольникам, хотя бы до «Богатыря». Здесь вы увидите Москву, какой она была 200 лет назад. В насупившихся нестриженых сосновых космах — там и сям — огоньки. Резные коньки, бревенчатые дома, закутанные редкие фигуры прохожих.

И только электрическое зарево «Богатыря» вернет вас к нынешнему дню. От Красных по Садовой Сухаревской до Башни.

Направо от нее целая семья бывших Мещанских улиц — теперь Гражданских.

Здесь опять тишь, более деловитая, чем на Пречистенке, менее постная и обиженная. Это — тишь домов, хозяева которых ушли на разживу.

Вниз от Сухаревки ухнуть к Самотеке. И потом медленно всползти к Каретному, а от него к Долгоруковской. Вот мы и объехали кольцо.

Разве это все? Конечно, нет. Мы не были ни на Дмитровке, ни на Сретенке, ни в Китай-Городе. Улицы в Москве пестры и извилисты. Но нам важно выяснить их категории. Окраины — широкие и разлатые, напоминающие о Куликовом Поле и татарах. Это еще пушкинские иллюстрации:

Встает купец, идет разносчик
На биржу тянется извозчик.

За ними винты, петли и загогулины внешнего кольца. Это тупики, изгорбья, зеленые отростки давнего азиатского города, стремившегося заманить врага в безвыходную ловушку, раздробить его силы, запутать его планы и раздеть, перебить малыми, заблудившимися дружинами. Это та сеть мелких досадных узлов, путающих пешеходов, заманивающих плохо знакомых с их расположением новичков, про которые сказано Есениным:

На московских изогнутых улицах
Умереть, знать, судил мне бог.

И, наконец, солидные, деловые, полуевропейские кварталы, полные шума и движения. Это уже те, в которых видел «Америки новую звезду» Блок, голоса которых услышал Маяковский:

Улица муху молча пёрла,
Крик толчком поперек глотки,
И топорщились, став поперек горла,
Пухлые такси и костлявые пролетки.

С того времени, как написаны были эти строки, движение погустело раз в пять.

И теперь уже не гипербола — образ застрявших в горле улиц такси, автобусов и экипажей. Улицы распирает движение, замоты его все учащаются. И если проект подземки не будет осуществлен, московским улицам грозит буквальное удушье. Их жилы не выдержат напора такого пульса. Они привыкли и были рассчитаны на медленную, вальяжную, неторопливую походку.

А по ним хлынула торопливая, новая жизнь. И в смысле ориентировки и в смысле организации вопрос о московских улицах должен беспокоить москвича не только с точки зрения поэтического описания. Мне по ним ходить неудобно, вот чем искренно должен я закончить свой очерк.