Встреча с севером

Текст: Борис Зильперт
Фото: (?)
Публикуется по журналу «Красная нива», № 2 за 1930 год. МИРА коллекция

***

Север замыкается, когда видит чужой глаз.

Север-скупой рыцарь, ревниво оберегающий свои богатства.

Север для легких наблюдений слишком непроницаем. Быт затерт льдинами, поглощен белой ночью, которая совершенно отрывает от дня.

Все исследователи севера не могли сломить этого колдовства.

В сказках для детей и взрослых житель севера обязательно герой, человек в броневике воли. Глаза его не знают слез, а сердце — отточенный треугольник льдины.

В наши дни северная экзотика в заплатах гидроэлектростанций. Пламенный водопад Кивач в электрохомуте. Электроуздечки прорезают Онежское, Ниго, Сандалку и другие озера. Тишину белой ночи продырявил громкоговоритель — смотр кооперативам по поводу десятипроцентной директивы.

***

«Пассажиры вагона — зеркало (пусть иногда немножко кривое) жизни и быта края. Изучайте, наблюдайте этих людей — соседей на час, они вам помогут познавать жизнь мировых углов» так говорит король специальных корреспондентов заатлантического мира Вудро Митчель.

В вагоне тесно и накурено.

Мурманская железная дорога отличается типом своего пассажира. Это на 75 проц. переселенец или едущий на отхожие промысла человек.

Сиянием своим, как бы прожекторами на гигантских выставках, показывает север свои экспонаты, богатства и возможности. Пусть пока обозревают медведи, волки и куницы, во придет же за ними и человек. Земля привыкла к волоките и жалобно, но уверенно застыла в ожидании.

Вопросами переселения занимаются Наркомзем Карельской республики и Мурманская железная дорога.

Намечено к переселению в течение ближайших лет около 25.000 душ.

Пока просачиваются небольшие группки.

В одной из них безусый и молодой Гаврила Трофимов из Калужской губернии.

Он снял лапти, свернул грязные потные онучи, закрылся дерюгой. Трофимов не знает еще, что такое бессонница. Впервые подкралась она из своей северной берлоги и давай мучить парня.

Переворачивается, кряхтит. Тревожно спрашивает: «Что это-день или ночь, больно светло?» Его товарищ, постарше, не желая потерять авторитет руководителя, объясняет: «Это от снега».

— Да какой снег, — возражает Гаврила, — лето на дворе. — Снег на горах, здесь отображается, — нервно замечает старший.

На несколько десятков минут Гаврила успокаивается, затем опять тревожно:

«Сереет, что ли, день зачинается».

Так всю ночь вагон курит и волнуется.

— Благодатный край, — шепчет соседу Гаврила, — ночь светлая как день. — Чудятся заработки и веселье.

Дремлющий рядом учитель, из старых краеведов, гордо заявляет: «Даже те, кто еще не ликвидировал свою безграмотность, встречаются с севером напряженно, и самые уверенные растерянно замолкают».

***

Торговец Бочаров тоже не спит. Он нагло смотрит в глаза белой ночи и считает накидки, взятки, проценты, барыши.

Для него экзотика тоже только «продукт», а потому он продает дешевые, гадкие брошюрочки из жития былых соловецких святых.

Бочаров тонко учитывает все настроения, и сказочку «Белое чудо» он не уступает дешевле 30 копеек. Гаврила долго чешется, наконец, с азартом игрока, идущего ва-банк, бросает два пятиалтынных и получает с улыбкой «Белое чудо».

***

Вагонную сосредоточенность нарушили непривычные звуки. Защелкали косточки счетов. Все словили эти звуки — каждый по-своему. Гаврила зубами отмыкает тугой узел тряпочки, будет считать деньги. Энергия Бочарова удвоилась, рекламирует живее свой книжный базар.

Инспектор лесных заготовок гуляет по деревянным клавишам счетов как виртуоз.

Золото его обручального кольца велось глубоко в жирный указательный палец, которым он с большой ловкостью перебирает десятки и сотни тысяч балок. Инспектор жалуется на весну, угрожая ей не на шутку этим же указательным.

Капризная она — эта весна, как будто играет в прятки с Кареллесом. А заготовка в этом году шла хорошо. Экспортировано около 15 млн. куб. футов, в прошлом году только — 11 млн. куб. футов.

— Растет лес, растут разработки, растем и мы, живо семенит инспектор, не отвлекаясь от косточек.

Набросав 650.000, говорит: — Вот столько кубических саженей мы намечаем к разработке в 1927-28 против 500.000 этого года. Рост Карелии измеряется десятками процентов по всем сторонам жизни. — Краевой патриот Волчанов засыпает вагон статистическими итогами.

***

На какой-то станции в купе с большим шумом ворвался новый пассажир.

Через несколько минут мы узнали, что его зовут Абрам Ефимович и что ему не только в плацкартных вагонах, но и в жизни всегда попадают неудобные боковые места.

Он находится всегда между всеми и всем. Теперь он между нэпом и индустриализацией; не то на должности по какому-то строительству, не то сам разрабатывает какой-то лесной участок, не то сватает горшечный камень для изоляторов на электростанциях.

А «между» подпиской о невыезде и судом он успел разработать, продать и перепродать 10.000 куб. футов пиленого леса.

На какой-то станции этот «попутчик» нашего строительства соскакивает, бросая мне вскользь: — Я вам пришлю статеечку о наших порядочках, у нас- таки власть на местах, — что хотят, то и делают. — Материал, конкретизирующий этот тезис, потонул вместе с попутчиком и ветром в какой-то маленькой провинциальной интрижке.

***

Плотный, в поддевке. После шестого стакана чая сделал маленькую передышку. Это хищник из горного района, из Кандалакши. Там каждая гора открытый сейф, откалывай молотком.

У него странные пальцы — тупые колуны. Он ими выкапывает ценности.

Его пальцы как бы слиты с молотком, — одного цвета, одной тупости и крепости.

Он знает много тайн из жизни горных дыр.

Спокойно смотрит в глаза потому, что зрачки его отупели как пальцы и их путь к совести и сердцу давно уже загражден каменной плотиной.

Уговаривает Гаврилу ехать с ним в Кандалакшу, юношу пугает его спокойствие и пот.

Приступает вновь к чаепитию. Объясняет, что в Кандалакше пьют много чая и водки.

А иногда говорит: «Люблю полакомиться соленым огурчиком и грудастой бабой».

***

Инженер-строитель, хотя и молодой, но улыбка его уже не допускает возражений.

Глаза иссушены страстью электровека.

Он разговаривает с людьми как с напором вод, безапелляционно отводит в сторону ненужных взмахом ресниц. У него взгляд как у всех тех, которые умеют взрывать горы, швырнуть сотни скал в воздух как взлет ракеты, рассыпать их как конфетти.

Говорит: в Карелии 10.000 озер, все они имеют детей и внучат, — речки и речушки.

Они могут дать электроэнергию в миллион лошадиных сил.

Говорит короткими фразами о завоевании вод. Едущие с нами парни уже полюбили его. Они почувствовали диктатора века, владыку-индустриалиста, электрифицированный декрет.

***

В углу ютится политпросветчик. Политпросвет всегда в углу как бюджета, так и вагона. Скромный, сухой, молодой избач — карел.

В котомке приобретенная литература, а в чистом полотенце завернут хлеб с нарезанными тонкими ломтями сала.

Расшевелить его трудно. Карелы вообще хмуры и сосредоточены.

Начинаю с больных мест — скудость национальной литературы и тяжелые условия работы. Рассказывает: «В Карелии уже имеется 71 изба-читальня, из них 33 национальных (карельских) и 227 красных уголков».

За последний год работа выросла на одну треть по всем углам избы. В его Олонецком уезде бюджет избы на учебные пособия перевалил уже за 400 рублей.

Сухие глаза заискрились. Гаврила вмешивается в разговор не из простого любопытства. У себя в Козельском уезде он помогал избачу по справочной работе.

«В стране, где мужики разных углов находят общую культурную тему для разговора, мне хотелось бы жить и творить» — пишет Рихард Вагнер в одном из своих обращений в друзьям.

***

Белая ночь совсем побледнела. Убралась волшебница. Старый карел Аяпелто шутит: «Ушла отдохнуть вглубь озер, там ложе бесстрастное и спокойное, ласки мелких рыбешек никогда не могут помешать красавице отдохнуть». Аяпелто знает больше тысячи былин севера. Молодой инженер согласился даже при бешеной индустриализации человека оставить Аяпелто рассказчиком.

Аяпелто замолк. Поезд подходит к казарменного типа вокзалу. Серый Петрозаводск.