Европа под ногами
Текст: А. Гарри
Фото: (?)
Публикуется по журналу «30 дней», № 9 за 1929 год. МИРА коллекция
***
Участники перелета на парижском аэродроме. Слева направо: Мих. Кольцов, заслуженный летчик М. Громов, главный инспектор гражданской авиации В. Зарзар (в центре); сотрудники «30 ДНЕЙ»: А. Гарри и Бор. Ефимов; представитель ТАССа К. Гофман.
Трехмоторный самолет советской конструкции «Крылья Советов» под управлением заслуженного летчика М. Громова совершил блестящий круговой перелет по Европе. Пассажиры самолета имели возможность в течение месяца бегло ознакомиться с нравами и обычаями пяти государств. Сотрудник «30 ДНЕЙ» А. Гарри в очерке «Европа под ногами» рассказывает свой впечатления от этой поездки, полученные с высоты птичьего полета.
***
В это утро у ворот московского аэродрома вытянулась длинная очередь автомобилей. Низко чад Ходынским полем нависли облака, шел мелкий пронизывающий дождь, было холодно и неуютно. Как тени, как привидения, проглядывали сквозь туман расплывчатые силуэты самолетов, словно летучие мыши в предрассветной спячке. У здания аэропорта Добролета под дождем толпилось около двухсот человек. Изредка мелькало озабоченное лицо летчика Громова, он то и дело бегал взад и вперед от самолета к метеорологической станции.
К трем часам утра дождь из моросящего превратился в проливной. Как раз в этот момент дежурный метеорологической службы с радостным лицом вышел из своей будки и огласил сводку, — плод тяжелых трудов: «В Московском районе низкая облачность, дождь».
Как только было получено это авторитетное объяснение, все было готово к перелету. Где-то в тумане невидимо загудели три мотора «Крыльев Советов», и Громов подвел аппарат к самому аэропорту. Поспешные рукопожатия, объятия друзей, толчея, неизбежная при всяких проводах, и мы друг за другом, гуськом, по шатучей лестнице взбираемся в самолет. Внутри аппарата пахнет парами касторового масла и отработанным газом. Придется привыкнуть к этому воздуху, нам предстоит десятичасовый перелет.
Кое-как рассаживаемся, укладываем вещи.
Последним взбирается в кабинку конструктор Туполев, человек, построивший самолет, на котором мы сейчас полетим. Он с хозяйственным видом осматривает какие-то троссы, стучит согнутым пальцем по стенам, похлопывает спинки кресел и, наконец, вылезает наружу. Двери запираются, Громов дает полный газ.
В окнах кабинки, помутневших от дождевых брызг, в последний раз мелькают знакомые лица, затем и они исчезают.
Сильный ветер от пропеллера завернул пальто и пиджаки, провожающие запутались в собственных одеждах, они напоминают бедуинов, спасающихся от бурана.
Пол под ногами начинает все сильнее и сильнее вздрагивать, в окнах все исчезает в туманном вихре. Очевидно, мы оторвались от земли.
***
В течение нескольких минут вообще ничего не видно, пока глаза постепенно не привыкают к новой обстановке.
Солнце еще не взошло, мы летим очень низко над землей, туман и облака, очевидно, стелются почти по траве и крышам домов. Нас предупреждали в Москве, что для того, чтобы выиграть время, Громов пойдет «бреющим» полетом над самой поверхностью земли.
Так оно и есть. Громадные стога сена, колодцы, отдельные высокие деревья проносятся так близко от окон, что кажется как будто их можно схватить рукой. Дождь хлещет все сильней и сильней, дождевые капли бегут поперек окон, слева направо, таким дождь никогда не бывает на земле. мы летим быстрее, чем быстрота падения дождевых капель.
Под нами сплошные темные массивы, волнующиеся от ветра. Мы идем над самым лесом. Аппарат встряхивает все сильнее и сильнее. Это ощущение совершенно не похоже на морскую качку, в которой есть не только определенное направление, но и известная закономерность. Самолет, наоборот, трясет совершенно вертикально, когда налетают порывы ветра или аппарат попадает в сильные воздушные течения, его начинает болтать вообще во все стороны, без всякой последовательности, без всякой системы. Эта тряска выматывает душу, моментами противно смотреть на землю.
Если поднять глаза выше, то перед моим окном в кабинке видна одна и та же картина. Она преследовала меня в течение месяца в Германии, Франции, Италии, Англии и Польше: кусок алюминиевого крыла, нижняя часть правого мотора с вибрирующими клапанами, в ореоле пропеллера, часть шасси с мощными пружинами амортизатора и гигантское колесо.
Даже в самую лучшую погоду, когда, казалось, мы были над землей и спокойное состояние атмосферы уничтожало даже самое физическое ощущение полета, эти части самолета закрывали горизонт и неизбежно возвращали к действительности.
С колесом я впоследствии подружился, оно стало мне близким и родным. Клапаны мотора также к концу путешествия меня уже не раздражали. Особенно внимательно следил я за ними над Ламаншем, когда остановка моторной группы могла очень легко превратить нас из летчиков в пловцов.
Где-то за тучами зашло солнце, становится, почти совершенно светло, воздух нагревается, туман и облака поднимаются выше. Мы по-прежнему летим низко над землей, под нами вкривь и вкось падают вспаханные поля, клочки леса, разбросанные там и сям деревушки. Бессонная ночь и треволнения отъезда дают себя чувствовать, хочется спать, но спать невозможно.
Чуть задремлешь, снится, что летишь с крыши шестиэтажного дома или что грудь придавило какой-то тяжестью. Просыпаешься в холодном поту, видишь наклонившиеся в более или менее неестественных позах спины спутников. Ничего не случилось, просто самолет попал в воздушную яму или же его качнуло особенно сильно. Пытаешься заснуть снова, опять просыпаешься в холодном поту и так до бесконечности.
***
Наступает некоторое облегчение, мы летим над морем, здесь не особенно сильно качает. Мы видим трудовое утро рыбаков, маленькие баркасы с серыми парусами снаряжаются в путь, на берегу труженики моря на минуту отрываются от работы для того, чтобы помахать нам фуражками. Несколько баркасов уже вышло в море, мы нагоняем их и перегоняем.
Водное пространство под нами — свинцово-серого цвета, часто на гребнях валов мелькают веселые беляки. Справа нам попадается большой пассажирский пароход.
Вахтенный штурман, кутающийся в брезентовое пальто на мостике у штурвала, некоторое время рассматривает нас в бинокль, потом машет нам зюйд-весткой. Мы перелетаем через какую-то песчаную отмель, затем снова выходим в открытое море.
Громов опускается так низко над водой, что кажется, будто мы сейчас зацепим крылом волны. Мои спутники начинают постепенно приходить в себя, воздушная качка на время утихла.
Слева, совершенно неожиданно, появляются берега Германии, и вот мы уже летим над тщательно возделанными полями. Разноцветные шашки участков земли в разных стадиях произрастания — под паром, зрелый хлеб, дозревающий, убранный, — удивительно мельчают. Треугольники, ромбы и параллелограммы, отдельные участки, на которых цветные шашки разных оттенков зелени кажутся даже с высоты ста метров не более спичечной коробки. Густой белой сеткой бегут германские дороги, по ним черными и коричневыми пятнами движутся тяжелые лошади, сверху кажутся они большими в ширину, чем в длину.
И, странная вещь, на полях не видно машин. Конные молотилки, конные сеялки, гигантские арбы, груженые свежими снопами, запряженные парами тяжелозадых лошадей. Причудливая игра возделанных полей внизу, под ногами, — учит многому.
В Германии не видно больших сплошных массивов, по которым в нашей стране безошибочно можно узнать совхозы и колхозы.
Поля Германии — это сложный чертеж. Дороги, перекрестки, асфальтированные площадки вокруг колодцев высчитаны, кажется, с точностью до одного миллиметра.
Здесь земля ценится на вес золота, здесь каждый пучок травы имеет своего трудолюбивого хозяина, здесь даже не строят заводов, потому что они могут непроизводительно занять место, которое можно засеять зерном.
Возделанные поля уступают место лесам, ландшафт под нами зеленеет, раньше он был желтым, потому что на полях хлеб уже созрел. Леса и парки пересечены прямыми, как стрелы, белыми дорогами, из парков выглядывают остроконечные крыши старинных замков. Мы перелетаем через какую-то реку, через нее наведено сразу несколько мостов. Все чаще и чаще попадаются отдельные фабрики и заводы, линий железных дорог подходят со всех сторон, они скрещиваются, свиваются в клубок и снова расходятся в разные стороны. Мы приближаемся к Берлину.
***
Громадный город покрыт легким туманом. На сером фоне города большие, жирные, зеленые пятна — бульвары, Грюнвальдский лес, парки и сады. На совершенно оголенной площади — маленький мостик, как крокетная дужка, — Бранденбургские ворота.
Громов забирает высоту. В эти минуты пассажиры кабинки откидываются на кресла, им кажется, что кто-то тянет их за ноги, в окно виднеется только часть шасси и гигантское колесо совершенно застилает горизонт, земли не видно. Потом самолет снова клюет носом книзу, видна только нижняя часть колеса, под нами земля, очень много зелени, громадный луг, пересеченный бетонированной аллеей, белоснежные кружева построек, серебристые самолеты, ярко выделяющиеся на зеленом фоне, это — аэродром. Мы садимся, короткий пробег, нас окружает густая толпа.
Выходим чуть оглушенные, вата уже вынута из ушей, но в голове все еще гудят пропеллеры. Натыкаемся на сплошную стену фотографических объективов, нас снимают, по меньшей мере, пятьдесят человек. Проворные кинооператоры уже забрались на спину нашего самолета и накручивают оттуда, изредка окликая нас с тем, чтобы на пленке запечатлелись не только наши спины, но и лица.
Официанты в белых передниках подкатывают к самому аппарату столик с шампанским, вино разливают по бокалам, кто-то кричит «ура», мы чокаемся.
Первое, что бросается в глаза на улицах Берлина, это почти полное отсутствие лошадей. Во всяком случае они совершенно не применяются для легкового транспорта.
Лишь изредка попадаются тяжелые подводы, запряженные парой ломовиков, везущие пиво. В Берлине почему-то на лошадях перевозят только пиво. Часто попадаются маленькие нефтяные двигатели, напоминающие тракторы. Они медленно ползут по мостовой, волоча за собой две-три тяжелые повозки, груженые кладью.
Это — самый распространенный и дешевый способ перевозки грузов в Германии.
На улицах царит очень большое оживление, даже в переулках второстепенного значения. Регулирование уличного движение почти повсюду механизировано. На уровне трамвайных проводов автоматически зажигаются красные и зеленые огоньки.
Движение в ту или иную сторону останавливается, пешеходы поспешно перебегают с тротуара на тротуар.
Ночью улицы Берлина заливаются разноцветными огнями, эти, огни кружатся, падают, взбираются наверх и рассыпаются вновь миллионами разноцветных брызг.
Большинство магазинных витрин освещено круглую ночь, оттого на улицах ночью светло, как днем. Деловой Берлин, случайные прохожие, мелкий служащий, возвращающийся из театра поздно вечером, наспех ужинают в автоматической закусочной.
Прямо с улицы попадаешь в светлое просторное помещение, облицованное мрамором и зеркалами. По стенам выстроились десятки автоматов: для сосисок, для хлеба, для пирожных, для пива бечисленных сортов. Обслуживающего персонала не видно, он где-то за перегородкой моет посуду.
Нам показали изумительную германскую гражданскую авиацию, приспособленную для предоставления максимальных удобств пассажирам. Целый день мы провели на Ванском озере, дачном месте под Берлином, где вокруг десятка каналов, соединяющих мелкие естественные озера, раскинулись дачные рестораны и виллы. На этих озерах плавает с десяток тысяч различных судов: моторок, паровых, парусных. Здесь молодые немцы, предназначающие себя для морской карьеры, получают первое боевое крещение, первое знакомство с водяной стихией. Целая неделя в Берлине и окрестностях прошла как во сне. Казалось, что мы не спускались на землю, а продолжаем осматривать людей и вещи с высоты птичьего полета.
***
Перелет во Францию продолжался всего пять часов. За эти годы воюющие страны успели залечить зияющие раны, оставленные войной на поверхности земного шара. Под нами только изредка где-нибудь пересекал поле слишком глубокий ров окопа, его попросту еще не успели засыпать.
Франция показалась нам и беднее и скучнее, чем Германия. Может быть, происходит это потому, что все виденное с высоты самолета на германской территории, прежде всего, поражало необычайной чистотой и опрятностью. Французские поля, Французские заводы как будто бы покрыты слоем пыли.
Из Москвы в Берлин мы летели около одиннадцати часов, из Берлина в Париж мы летели вдвое быстрей, этот отрезок перелета кажется нам сущим пустяком. Да к тому же и погода великолепная, почти совершенно не качает.
Самое яркое впечатление от этой части пути — большое количество рек, которые мы пересекаем. С высоты птичьего полета на этих реках лучше всего виден колоссальный размах западной техники. Каналы, пересеченные бесчисленным количеством шлюзов часто на несколько десятков километров, прорыты вдоль рек, параллельно им. На этих каналах колоссальное движение, в оба направления тянутся бесконечные караваны барж.
Париж появляется гораздо раньше, чем мы его ожидали. Его появлению предшествует густая паутина черных гудронированных шоссе, эти шоссе как будто живые: они копошатся десятками, сотнями, тысячами автомобилей.
Громов делает посадку, на аэродроме довольно мало народа, только какие-то люди в форме: нас окружают таможенники и полиция. Начинается длинный, никому ненужный и чрезвычайно унизительный обыск. Весь наш багаж буквально перерывается. Таможенники с каким-то садизмом копаются в грязном белье, вытряхивают содержимое бумажников, чуть не вспарывают подкладки костюмов. Даже встреча с советскими парижанами — сотрудниками полпредства не сглаживает первого неприятного впечатления от Франции. Бессмысленный обыск продолжается свыше часа, наконец нам возвращают вещи. Во дворе аэропорта выстроены три бронированных полицейских автомобиля. Полиция стоит густыми шпалерами, она закрыта все входы и выходы, за полицейским кордоном глазеет кучка любопытных. Мы садимся на автомобили и с трудом пробираемся через сплошную стену ажанов. Наконец, мы вырвались на свободу, машины несут нас по превосходному шоссе к центру города. До Парижа с аэродрома Ла-Бурже около часа езды.
Из всех европейских столиц, взбудораженных войной, Париж больше всех переменился. Переменились нравы, обычаи, лица людей, внешность зданий. Мы посетили заседание парламента, музеи, картинные галереи, бега, авиационные заводы.
И всюду чувствуется необычайный разрыв между одной частью населения, беднеющей с каждым годом, и другой частью населения, богатеющей и наживающейся на несчастии других. Ни в одной стране Европы этот разрыв так резко не бросается в глаза. Что же касается самого Парижа, то он стал столицей мирового веселья, сюда со всех концов земного шара стекаются шальные миллионы, в каждом магазине, в каждом отеле, в каждом ресторане вам с готовностью переменят любую иностранную валюту. Кажется, будто бы все городское население занято единственной мыслью — угодить иностранцам: продать им как можно дешевле, как можно скорее все то, что только на свете продается.
У всех коренных французов, с которыми нам пришлось столкнуться в течение недели, проведенной во Франции, одно и то же алчное выражение в глазах. Весь город представляет собою какой-то сплошной базар, распродажу крупной фирмы, которая внезапно обанкротилась.
***
Ранним утром с аэродрома Ла-Бурже мы вылетели в Италию. Чем ближе к югу, тем гористее становится ландшафт. Где-то слева, не очень далеко от нас, проходят Альпы. Их западные отроги плывут под нами, заставляют Громова то подниматься, то снижаться, опуская нас беспрестанно в воздушные ямы.
Мы пересекаем две большие реки — Луару и Рону. На берегах густо столпились мелкие фабрики, опять знакомая нам по путешествию из Берлина густая сеть каналов, бешеное оживление внутренних водных путей.
Мы летим над Севеннскими горами. С высоты двух тысяч метров Ронская долина выглядит как сквозь уменьшительное стекло, мы летим низко над верхушкой горного кряжа, и эти две панорамы — ближняя и дальняя — бесконечно красивы. Под нами на горных полянах пасутся козы, сзади, в долине, целые деревушки кажутся не больше козы. Подножие гор окутано легким облаком тумана, крылья самолета как будто бы трепещут. Ежесекундно мы попадаем в воздушные ямы, аппарат стремительно падает вниз, и в этот миг кажется пассажирам, что они передвигаются в воздухе совершенно самостоятельно, вне всякой зависимости от самолета.
Море появилось сразу, как будто бы его неожиданно подбросили в поле нашего зрения. Необычайная его синева в первые минуты ослепила. Громов снижается, последняя воздушная яма, самая глубокая: под уходит из-под ног, несколько мгновений мы все висим в воздухе.
Мы пересекаем синее море по прямой линии Марсель-Рим. Внутренность кабинки наполняется причудливым голубым цветом. Громов идет очень низко над водой, жара стоит нестерпимая. Вот маленький островок Монтекристо — место действия известного авантюрного романа. Вот Корсика, родина Наполеона 1, в недавнее время подарившая миру еще одного героя, «пожирателя коммунистов» — французского министра внутренних дел Тардье.
Под нами зеленые виноградники Италии.
Изредка в зелени мелькают белые и серые развалины классической архитектуры. Посадка на аэродроме Литторио протекает, как всегда, гладко. Нас окружает толпа разноцветных итальянских офицеров. Пестрота их формы увеличивает их сходство с попугаями.
Фашистская милиция в черных рубашках — символ грубой, но не опасной физической силы, пестрые как колибри карабинеры, какие-то люди в штатском, рукопожатия, приветствия.
В Италии мы пробыли семь дней. Жара раздавила, казалось, все живое. Как всякие уважающие себя туристы, мы посмотрели Везувий, слетав для этого на итальянских гидропланах в Неаполь. Затем мы на сухопутных самолетах отправились в Милан, центр итальянской промышленности и торговли. Хотя наше впечатление об Италии тоже почти с высоты птичьего полета, — но все же даже за этот короткий срок, прежде всего, бросается в глаза подавленное настроение населения. На улицах не слышно звонких итальянских песен, исчезло веселье, люди собрались, спрятались в себя. На фоне всеобщей подавленности, всеобщей тоски странными, не от мира сего кажутся величественные памятники древней римской культуры. Как ни старательно реставрируются они фашистами, но все же остается впечатление, будто их присутствие здесь совершенно случайно, будто эти красивые вещи строились, творились в другой стране, другим народом.
Когда мы вылетали из Рима, на аэродроме еще ничего не было подготовлено для нашего отъезда. Суетились и бегали итальянские офицеры, прося нас обождать еще одну минуточку, но, в конечном итоге, нам пришлось самим вытащить самолет на плечах из ангара. Обратный путь через море показался менее интересным. Дул сильный ветер, море было не синим, а зеленым, еще недавно гладкая его поверхность испещрена серыми гребешками волн.
Короткая остановка в Марселе. Рабочие в синих блузах с любопытством разглядывают впервые в жизни советский самолет, и вот мы уже опять летим над Севеннскими горами.
Со странным чувством я перелетах через Ламанш. Ровно двадцать лет назад этот самый путь проделал Блерио, теперь глубокий старик, которого еще недавно чествовала мировая печать. Сейчас мы летим над Ламаншем с тремя мощными моторами, в кабинке сидит одиннадцать человек, наш самолет может легко перелететь подряд через десять таких Ламаншей. За эти двадцать лет — мировая война, революция, десятки тысяч искалеченных аппаратов, десятки тысяч раздавленных, сгоревших живьем авиаторов.
***
Легкий туман обволакивал меховые горы, когда мы подлетали к Англии.
На гладко подстриженных, как будто бы подлизанных лугах паслись белые овцы. В английском ландшафте, с высоты птичьего полета, нет обычной шахматной доски возделанных полей. Здесь не сеют хлеб, здесь только пасут овец и разбивают площадки для гольфа. Из всех столиц мира Лондон меньше всего переменился за эти бурные годы. Где-то там, в Уэльсе, нарастает волна забастовок, в Ланкашире локаутированы десятки тысяч текстильщиков, но в столице все это не чувствуется.
Так же суетливо бегут двухэтажные автобусы, так же величественны на своем посту гигантские полисмены. Как новая пишущая машинка под руками опытного переписчика, стучит деловая жизнь в Сити, тысячи людей носятся взад и вперед с портфелями и образцами товаров подмышкой, из банков и пароходных компаний вереницей текут рассыльные велосипедисты.
Британия царит над морями.
Когда мы улетали из Лондона, на Кройдонском аэродроме стояло два гиганта.
«Крылья Советов», пожелтевший после месячного путешествия, и новенький, еще не испытанный в боях с воздушной стихией трехмоторный «форд». Убранство его кабинки, быть может, роскошнее, но, я думаю, каждый из нас вряд ли сейчас доверил бы свою жизнь другому самолету, другому пилоту, настолько крепко мы все привыкли к своему воздушному омнибусу.
Два дня, проведенные в Германии на обратном пути, проходят почти незаметно.
Европа, прошедшая у нас под ногами в месячном круговороте, начинает постепенно надоедать.
Как только мы отрываемся от Темпельгофского аэродрома в Берлине, начинаешь считать часы и минуты, остающиеся до свидания с Москвой.
В Варшаве мы пробыли всего несколько часов. В городе бастовали такси, и оттого на улицах казалось пустынно и жутко. Мы приехали вечером, улетели рано утром, пребывание в Варшаве было полно воспоминаний о Европе и мыслями о близком возвращении домой.
Последние часы до Москвы прошли в напряженном ожидании. Через каждые пятнадцать минут мы смотрели на часы; казалось, что Громов нарочно летит слишком медленно.
Скоро справа и слева показались две приближающиеся точки: это самолеты, вылетевшие нам навстречу. Вот они идут совсем близко, рядом с нами, через открытые окна кабинки мы обмениваемся приветствиями.
Дольше всего, по-моему, продлился последний круг, который Громов, прежде чем сесть, сделал над московским аэродромом: мы думали, он никогда не окончится.
То справа, то слева появлялась толпа народа, мелькали красные знамена, заглушая шум утихающих пропеллеров, до нашего слуха доносились крики приветствия.
Наконец под ногами запрыгал пол, постепенно утихает шум моторов, мы сели, мы снова в Москве.
