Ленинские горы

Текст: Давид Хаит
Фото: (?)
Публикуется по журналу «Красная нива», № 19 за 1925 год. МИРА коллекция

***

На Калужской за рельсовыми стыками выставки трамвай Nº 11 пустеет, просеивая пассажиров.

От выставки из вагона никто не сходит. Толпы мчатся к заставе. Лишь у Донского проезда изредка кондуктора дергают за рукав люди в бурых рясах и в косах.

— О-отец, дай же сойтить!

Бурорясые сходят. А кондуктор бросает им вслед:

— К Тихону на поклонение. В Донской монастырь! Раньше, бывало, густо прут! С поповичами! С попадьями! А нонче что-то жидко.

В толпах — молчание. Лишь на молодых лицах зажигается смех. В вагоне пахнет молоком и овчиной.

Старухи везут молочные бидоны, опустевшие на рынках.

Старики — краснолицые и мясистые — роются пальцами в шерстяных бородах. За трамвайными окнами бегут потные или синие снежные дороги. В трамвае — парно от дыхания, как на утренней земле. Дрожит под полом трамвайный барабан и в барабанный такт вбиваются слова о картофеле и цене на рожь.

— В Калуцкай — дешевше... В Рязанскай... А из Володимерскай гуртом везуть...

На заставе гусеницами кружатся одиннадцатые вагоны. И редко — раз в полчаса — приходит вагон Nº 7, идущий на Воробьевы горы. Этот вагон — семейный вагон. Кондуктора называют «Алексеичем». А Алексеич справляется у пассажиров:

— Как здоровьица-а? А детишки-то что, в школу-то как?

И опять мчатся полями сермяги, тулупы, рубахи, полушубки. Едут воробьевцы. Мчатся полями служащие, загнанные на Воробьевку жилищной нуждой. Торговцы, отдыхающие в полях от налогов. Рабочие, живущие при корове.

От заставы бегут новые поселки с палисадниками и с флюгерами, в пути — музей народоведения, устроенный в усадьбе сумасшедшего помещика Ноева, санатории, школа.

Потом — кружевная лента лесов. Днем под лесами купается в синем тумане Москва, вечером она — в холодных огнях. Влево от лесов — парк. Зимою по дорогам парка грузно скрипят розвальни, летом — звенят телеги. В город везут то, что выбросила земля. Из города — керосин, ситец, дрова — дрова тоже везут из города.

В парке — круглое греческое здание, перетянутое проволокой. Это — рублевский водопровод. В здании всегда — глухой шлепающий гул. По трубам переливается, идет вода на Москву.

Трамвай останавливается на обрыве. На обрыве — красный флаг и два шеста. На шестах —вырезные буквы: «Международный Красный Стадион».

В обрыве, в чащах хлопали винные пробки, падали приспущенные шопоты, в чащи шли пузатые люди и андреевские студенты, певшие «Гаудеамус». На ложбинах пестрели ресторанные палатки, дымилась пища, летели лакей — на ветру раздувались крылья лакейских фраков. В чащи шла сытая Москва и выход своей энергии она находила в лакейских фраках.

— Че-еэк! — бывало орет этакий брюхатенький, — кладу на рыло сто! Сто-о-ой!

И ножницами — чик! Враз! Готово! Заместо подола на евонном сюртуке— дыра. Правильно! Катериночку в карман. Да не в тот карман попадала. В хозяйский!

Сторож Стадиона, обветренный воробьевскими ветрами старый служака, указывает рукой на ложбины.

— От там главным образом рестораны были! Много я наслышался и навиделся. Или бывалыча — так: А зачем у тебя рожа белая, — подступает боком этакий брюхатенький. — Желаю желтую рожу!!! И горчицей по лицу — бац! Смотришь — лакей не лакей, а прямо клоун с цирка...

Воробьевские ветры упругие. Веснами ветры качают леса. Зимами ветры хохочут, сливаясь с пургой. Этот зимний октябрьский ветер снес ресторанные палатки и тяжелых толстых людей.

В чащи пошел другой народ.

Прошлой весной возили в чащи доски и гвозди. Доски звонко запели под пилами. По лесам разнеслась молоточная дробь. На прямом обрыве выросли лестницы, покатую дорогу взрыхлили, сделали ровной, а лестницы ушли вниз к Москва-реке. Вместо ресторанов в чащах выросли длинные сосновые скамьи и сцена. Скамьи громоздятся одна на другую как гора. Между скамьями — покатые высокие проходы.

Это — открытый массовый летний театр.

На деревянных театральных стенах — надписи: «Международные Красные Стадионы строят рабочие всего мира».

«Лозунг М. К. С. — массовое физическое оздоровление пролетариата».

В чащах летом под солнечным небом мелькают голые коричневые тела. Солнце их делает крепкими, как цемент.

На Стадионе — физкультура.

Зимою в чащах по оцепеневшей реке скользят коньки, на взгорьях скрипят лыжи.

Ночью в чащах зорко бродит сторож. Тихо и темно. Лишь мерцает длинным одноглазьем река и рвут туман далекие московские огни.

Сторож бьет в щеколду, вслушивается, но в чащах — тихо.

Только шуршат дубы. Сторож идет наверх, к обрыву. На обрыве ждут трамвай одинокие в ночи фигуры.

— Закурим? — дают сторожу папиросу.

— Допустим… — закуривает сторож и пытливо осматривает людей. Под бровями сторожа осторожно блестят глаза.

— Пах-пах... — втягивает носом вкусный дым сторож. — О прошлую ночь две сосновые балки сперли! Ты им только покажи ходу, только покажи... С етого места не сойти мне, если я не пристукаю воров. У кого крадете? У себя крадете! А может у кого две балки — боль в сердце? Наслышался я, навиделся: Что была Воробьевка раньше? Че-еэк! Клоун с цирка.. тогда и воровал ба... А нонче на правильном месте стоит Воробьевка. Да я тебя за две новенькие сосновенькие балки — под Ревтрибунал!

От красного флага вдоль по обрыву тянется воробьевское село. На обрыве — церковь с кладбищем. Шесть дней в неделю церковь безмолвна, на седьмой, в воскресенье, в селе звонит колокольный оркестр.

От красного флага вдоль по обрыву — главная улица.

За кооперативом «Красный Пролетарий» густо идут дома.

Крепкие тесовые дома вплетены в зеленомшистые кривые избы. Под окнами в палисадниках летом вспыхивают маки и подсолнухи. За тесовыми воротами — амбары, огороды, сады. В садах по осени снимают медленно желтеющую антоновку. Урожай антоновки — грузный. Яблоками полны сараи, сени, комнаты, чердаки.

В комнатах — голые деревянные стены, визжащие двери.

На огородах — картофель и зеленое капустное море. Осенью снятая капуста сваливается у домов, подходя вплотную к окнам. А за лесом, за кирпичным заводом, на пашнях зреют хлеба.

Осенями на тону звенят цепы. Улицы проростают ржаными скирдами.

Осенями едут на Воробьевку туляки, калужцы, рязанцы, владимирцы. Они едут на Воробьевку на заработки. На полевых улицах стекляшками рассыпаются смех и песни молодаек. Они пришли с узелками, узелки ставят в угол и, сторговавшись с хозяином, берут в руки цеп.

За лесами, за рощей, за чащей зреют как антоновка монотонные мотивы молодаек:

— Ай-дайдай-дайдай-дадай....

...Окна дома, в котором я живу, смотрят в рублевское шоссе. За шоссе роща и пашни, а шоссе — длинное и широкое. Осенью на шоссе — скирды. Утрами меня будили цепы. Будил глухой ровный тяжелый гул.

Глухо ухали цепы. И в такт им — глухие слова:

— Молотилки, грите? На кой ляд! Что же это мы будем делать ежели у всех — молотилки?

Хлеб отбивають! Ы-ыуу-ух! Ы-ыуу-ух!..

— Оно, положим, правда. — Вставляет хозяин, улыбаясь ржавым лицом. — Деды наши так молотили и мы так.

А за лесами смотрит Москва.

***

Летом Воробьевка кишит толпами. Разными пестрыми толпами, плывущими в разных трамваях из Москвы. — Nº 7 сдает свои позиции тогда — «11-му», «33-му», «19-му», «3-му».

У трамвайной остановки у стадиона москвичей ловят тогда за рукава воробьевские женщины:

— Чайку, гражданин, не угодно? А? Чайку испить бы, гражданин, а? Чай пить — не дрова рубить!

Чай пить идут в узкий переулок, соединяющий главную улицу с рублевским шоссе. В этом переулке — скупые сады: одинокие деревья, деревянные, вросшие в землю столы и скамьи. Это называется «чай на лоне природы». И, очевидно, чай с природой — вкусный: столы заняты. Садов — много. В отличие друг от друга, они называются разно:

«Люби меня!».
«Первый голубок».
«Мечта».

Чай пьют, прихлебывая. Пьют из блюдец, откусывая мелкими кусочками сахар. Пьют много — расстегиваются пояса. Сегодняшняя Москва пьет чай. Вчерашняя — в этих же садах пила дорогие вина и била по лицам официантов.

Арендаторами садов были вчера толстые люди с цепями на животах. Сегодня — тощие воробьевские вдовы, воробьевские безземельцы.

Спорить им не приходится ни с кем. Разве только с соседками-молочницами. Соседки идут по садам с полными бидонами и важно говорят.

— Молоко! Молоко! Настоящее цельное молоко! А другие все здесь водники: воду льют в молоко!

... За садами, против красного стадионского флага, в скромный флигель влепилась вывеска:

«Изба-читальня О. С. М. К. С.».

Последние буквы значат: общество строителей Международного Красного Стадиона. Строители, кроме досок и гвоздей, принесли с собою книги и газеты. Вначале в избе-читальне было пусто. На полках и на столах были жидкие веера газет — зачитанных и старых. Вначале в избу-читальню шли только рабочие Стадиона и кирпичного завода, кутающегося в лиловых туманах рощи.

Потом у вывески задерживались крепкие литые воробьевские парни. Читали:

— Изба-бачита-та... Осы-мы-кы-сы...

— Петь, заглянем? В биоскоп чтой-то далеко...

Парни шли в избу-читальню. А девкам без парней скучно.

— И где Степа?

Девки шли за парнями. Сейчас вечером реже режется гармошка.

Против красного стадионского флага до полуночи горят оконца избы-читальни.