Разговор о рыбе
Текст: Константин Паустовский
Фото: В. Шаровский
Публикуется по журналу «30 дней», № 6 за 1930 год. МИРА коллекция
***
Универсальная рыба
На этикетках для сардинок изображено густое, как синька, море и багровые рыбаки, выволакивающие серебряную сеть. Лимонного цвета солнце блистает над этим идиллическим ловом и пестрые флаги пароходов расцвечивают веселый горизонт.
Таков труд рыбаков в представлении детей и бездельников.
Действительность не такова. Море редко бывает приятным, как курортное озеро, а рыбаки не скалят весело зубы.
В действительности — мутные волны, ветры разных румбов и баллов, невыспанность, раздражающая мокрота повсюду, иссеченные сетями пальцы, кровавые пузыри и запах рассола, острый, как нашатырь, но полезный для легких. Так ловят сардинку.
У нас сардинку приготовляют из хамсы — серебряной и обильной рыбки, живущей большими стаями. Весной эти стаи, похожие с самолетов на исполинские оловянные реки, льются мимо берегов Азова, Крыма и Одессы и застревают в узких бухтах.
В Балаклаве бывают годы, когда хамса стоит так густо, что весло можно воткнуть в воду, точно вилку в хлеб. От собственного обилия рыба задыхается и гибнет. Иногда северный шторм разрывает и комкает эти реки хамсы и уносит их к югу, к берегам Турции. Тогда среди крымских рыбаков начинается паника.
Хамса — универсальная рыба. Ее солят, маринуют, коптят, из нее делают сардинки. Ее маслянистый и соленый запах вызывает представление о черноморской весне, о Керчи, о городах, омываемых мутными волнами и уютных, как театральные макеты. Ее свинцовый блеск сродни окраске миноносок.
Кроме хамсы есть еще мелкая рыба — фирина.
На одесском базаре стоят, выстроившись в шеренгу, красные, жирные и медноголосые торговки. Они поносят друг друга и ласково кричат покупательницам:
— Вот для кошечки, мадам! Вот для кошечки!
Они торгуют фириной. Мелочный, презренный торг, продажа наживки и кошачьей радости. Необъяснимо лишь одно: почему эти торговки так толсты, полнокровны и злы.
Фирина идет, как хамса, — серебряными Волгами, Дунаями, громадными движущимися полями. Когда она появляется в одесском порту, все набережные заполняются семействами рыбаков и кошками. Семейства сообща ловят фирину сетями, похожими на исполинские зонтики. Сеть опускают в воду при помощи доморощенных блоков. Блоки визжат. Кошки воруют фирину и дичают от улюлюканья и побоев.
Когда в дни лова фирины проходишь через порт, из-за чугунных пушек, из-за пакгаузов и ржавых якорей зеленым огнем блестят злые кошачьи глаза. Идешь как по сцене перед толпой враждебно настроенных зрителей.
Но не на фирине, конечно, и не на хамсе построены планы рыбных трестов. Это — мелочь, хотя бы и очень прочно вросшая в приморский быт.
Трестам нужна красная рыба, рыба частиковая, икряная, многомиллионная, теряющая индивидуальность, перерастающая в товар, в цены, в центнеры. Это — сельдь, судак, вобла, белуга, треска, горбуша, кета, — прущие по весне баснословными косяками в устья рек и закупоривающие узкие протоки.
***
Славное прошлое
Советский Союз богат рыбой. Еще в средние века Московия славилась черной икрой и осетрами. Цари дарили иноземным послам для удивления пудовых карасей из зауральских озер и коричневых стерлядок.
Во времена гоголевские появился «лабардан», иначе треска. «Лабарданом», а не только пресловутым борзыми щенками, давали взятки.
Селедка, наравне с картошкой, прочно вторгалась в быт. Тысячи крестьян пошли за рыбой, рыбачьи артели в течение столетий обрастали традициями и навыками.
Промысла росли. Путины гремели от Каспия до Мурмана, диктуя цены и обещая рыбным складам России и заграницы обилие своего холодного и ценного товара. Биржи нервничали из-за керченской сельди и камчатского сальмона. Иностранные пароходы везли в трюмах во льду боченки с зернистой икрой, обернутой в пергаментную бумагу. Боченки обрастали инеем. Этот груз считался таким же ценным, как живые цветы или фрукты. Икра была признана концентрированным кормом для человечества, — в ней были спрессованы драгоценнейшие питательные вещества.
Война обрушилась на промысла тяжелым штормом. В гражданскую войну промысла — особенно каспийские — напоминали разинскую вольницу. Обозы браконьеров разбивали таборы около заповедных вод и опустошали омуты — «ямы», где стояла красная рыба. Ее глушили ручными гранатами и травили ядом.
Сети истлевали на берегах.
Восстановление промыслов началось, примерно, с 1922 года. Были объявлены районы заповедных вод и поставлена надежная охрана.
Рыбное хозяйство вошло в русло точного плана. С большим размахом и смелостью начались работы по разведению рыбы, — мальки перевозились на самолетах. Пошла горячая постройка рыбачьих судов. На севере начался траловый лов. За границей заказали десятки траллеров.
С соседними странами были заключены конвенции, положившие конец хищническому лову.
Возникли мощные рыбацкие кооперативы и рыбные тресты.
Наконец с промыслов был изгнан хитрейший частник, и началась коллективизация рыбачьих хозяйств.
Научные институты развернули интереснейшие работы. Они занялись составлением точных карт движения рыбы, мест ее размножения, поисками новых рыбных россыпей.
Консервные заводы перешли к работе с полной нагрузкой. Началась постройка новых заводов на Черном море, на севере и на Дальнем Востоке. Часть их уже вошла в строй нашей промышленности. На Дальнем Востоке впервые начали работать пловучие консервные заводы.
Вобла — подруга революционных дней, надежная пища 1919—20 годов — сменилась более питательными и тонкими сортами. Теперь на заграничных выставках блестит розовое и маслянистое мясо нашей лососины, черным жемчугом набухает в фарфоровых банках, зернистая икра и красной крупной смородиной просвечивает икра кеты. Гигантские стерляди лежат на прилавках, окрашенные в серую синеву каспийской воды, и сотни коробок со скумбрией, омарами и бычками создают причудливые пирамиды этикеток.
Далекие рыбные промысла снабжали в старое время рыбой только свой район, — в Москву, в центр страны, рыба не попадала.
Только в последнее время тихоокеанская рыба появилась в Москве.
Все знают японскую селедку-иваси и кету.
Этим летом впервые пароход-рефрежиратор (холодильник) «Днепр» отправится из Одессы к берегам Камчатки за рыбой и доставит ее к нам.
Впервые налаживаются новые рыбные промысла на «песках» в низовьях Лены. Рыбная промышленность растет, несмотря на все трудности, и по технике своей догоняет европейскую. На Азовском море в этом году будет применена к тяге неводов механическая сила.
***
Рыбное богатство
Своеобразие наших рыбных районов так велико, что заслуживает целых томов для своего описания.
Начнем с севера.
Начнем с Мурманского побережья, где теплая лента гольфштрема приносит мягкие зимы и неслыханные стаи трески. Перед треской идет маленькая рыбка — мойва. В движении рыбьих стай есть закономерность. Так, на Черном море перед ходом скумбрии идет фирина, а на Дальнем Востоке перед ходом горбуши идут передовые крупные рыбы, своего рода квартирьеры. Рыбаки зовут их «гонцами».
Треска геологическими пластами движется около дна. Достаточно опустить бечеву с крючком, чтобы подцепить рыбу за хвост, за брюхо, за жабры.
Писать о северных промыслах трудно, — они уже описаны множество раз, описаны с эпическим спокойствием и точностью, и описания эти напоминают древние скандинавские саги, Поморы в поисках рыбы и зверя открыли человечеству полярный архипелаг, что нисколько не умаляет заслуг Нансена и Амундсена.
Поморы нашли страшный остров Грумант (Шпицберген) и Новую Землю.
Кроме трески, Север дает навагу с костями, прозрачными, как желатин, — рыбу, оставшуюся от ледникового периода, дает дельфинов и зверя.
На севере не один Мурман богат рыбой.
Несметные стаи рыб гибнут естественной смертью в устьях сибирских рек. Только на Лене начат промысел около Булуна. Он короток, как якутское лето, но дает ценнейшую рыбу — лососину.
Дальше идет Камчатка, Охотское море и Приморье. Они гремят на весь мир своей горбушей и селедкой иваси. Дальневосточные воды стали приманкой для хищников.
Не только японцы и американцы, но и норвежцы приходили к пустынным и туманным берегам Камчатки и брали баснословные контрабандные уловы. Сейчас охрана берегов и вод усилена, хищничать нельзя, и японские рыбные фирмы скупают участки с торгов во Владивостоке. Провалившиеся на торгах подымают шум на всю Японию и требуют смены правительства. Отсюда видно, что наши рыбные богатства в тихоокеанских водах достаточно велики.
Перечисляя промысла, мы движемся по часовой стрелке. Стрелка идет к Аральскому морю. В зное, в песках, в горячих туманах лежит это индиговое море, полное рыбы и камышовых зарослей.
За Аралом — наша рыбная гордость — Каспий, усеянный промыслами, увековеченный, каждый год весной привлекающий к себе внимание всей страны.
Сердце Каспия — Астрахань. Это — мутная Азия, сети, клепка, соль и рыба. Каспий — это стерлядь, белуга, осетр — все то, что называется красной рыбой. Это — и частиковая рыба: селедка, вобла, лещ и сазан. Но знаменит Каспий сельдью и воблой.
Сорта каспийской сельди очень разнообразны. Есть сельдь — пузанок, есть волжская, есть синеморская, есть черноспинка, залом, бешенка, долгинская и астрабадская сельдь. Когда сельдь идет густо, то один невод захватывает иногда 15 ее вагонов.
До половины 19 века селедку не ели. Ее даже считали вредной, дурной рыбой. Первый человек, начавший есть ее в соленом виде, был академик Бер. С тех пор лов сельди начал расти с чудовищной быстротой, началась сельдяная горячка, едва не окончившаяся катастрофой, — сельдь перестала ловиться, она была вычерпана.
Понадобились строгие меры, чтобы дать ей оправиться и обеспечить нормальное размножение.
И сельдь и вобла — проходные рыбы. Это значит, что они живут в море, а в реки приходят только метать икру. Ход бывает весенний и осенний, — по этому ходу и существуют две главных путины. Самый мощный ход — весенний.
Дальше стрелка идет к Азовскому и Черному морям. Это старые моря, старые знакомцы.
В донских гирлах, обнесенных кое-где ржавыми цепями, свинцово и тихо стоят заповедные воды. Нет такого рыбака на всем побережье от Ейска до Кагальника и от Мариуполя до Таганрога, будь он трижды честным человеком, который не мечтал бы побраконьерствовать в заповедных водах.
Под Таганрогом, на Петрушиной косе, браконьеров звали «крутаями». Это было еще до революции. Они шли в гирла на легких байдах с парусами и веслами. В заповедных водах они на ходу закидывали сети, делали круг и уходили, выбирая сети на ходу. Уловы были баснословны, но не шли впрок, — рыбаки пропивали их и проигрывали в кости в таганрогских кабаках.
Не всегда, но очень часто их настигал сторожевой катер. Тогда частая пальба оглашала взморье, и единственное спасение было в том, чтобы выброситься на берег и удрать от стражи, оставив ей байду, сети и улов.
Азовское море славится судаком и селедкой, знаменитой керченской селедкой. Когда в гирлах она идет мимо парохода, — кружится голова. Бесшумное движение сотен тысяч, миллионов рыб, — движение стремительное, стихийное и длящееся часами, — вызывает трепет.
Если вы услышите над морем глухой шум водопада, — значит, идет рыба. Шумит не она, а шумят исполинские стаи чаек, висящие низко над водой белыми облаками. Чайки дают знать на берег о ходе рыбы, — может быть, поэтому рыбаки считают убийство чаек величайшим преступлением.
Человек, застреливший чайку, становится отщепенцем, зачумленным, его выбрасывают из общества.
Наконец Черное море, где рыбные промысла носят, на первый взгляд, декоративный характер. Я уже говорил о хамсе и фирине, но не говорил о чудесных рыбах — скумбрии, камбале и кефали. Это рыбы теплых морей. Даже внешний их вид ясно говорит об этом, — в них много сиреневого, синего и густо золотого цвета.
***
Рыбачье племя
Кто ловит по берегам Черного моря? Украинцы — знаменитые рыбаки из Збурьевки и Херсона, с Кинбурна и Одессы — потомки «потемкинцев», вольнолюбивые и язвительные, смелые и полные достоинства, как английские шкипера.
Греки из Балаклавы — листригоны или пиндосы — воспеты многими писателями и поэтами.
Кроме греков и украинцев, на Черном море ловят турки из Анатолии, — коричневый и безропотный народ, украшающий свои фелюги как невест.
Черноморские рыбаки — особое племя, родственное левантийцам. Это смесь всех племен и всей храбрости, воспитывавшейся веками у жителей моря. Жизнерадостность их рождена трудом, базарами и солнцем. Язык их сочен, как южные арбузы.
Рассказы их правдивы и необыкновенны.
Я встретил в Балаклаве старого рыбака, неудачника Петро Дымченко, и он рассказал мне следующую замечательную историю.
«— Один только раз за жизнь мне повезло, да и то, как сказать, неудачно. В немецкую войну привалила кефаль, гнить даже начала в бухте, а ловить немае чем, — нет у нас морского червя. Она только на червя и берет. Пошел я за двадцать верст в Инкерман, — там есть лиманчик, в том лиманчике водится этот самый червь, в грязи. Грязь липкая, серой воняет.
Я ее ведрами часов пять таскал со дна, даже язвы пошли по рукам, а червей мало. Они в грязи глубоко сидят, стервы, — достать нет возможности. К тому же жара, — прямо мутится в глазах!
«Плюнуть хотел, уйти, сел покурить. И тут якась хреновина як завыла, як вдарила в лиман, — я полетел к чортовой матери, упал за пять саженей, а на меня с неба грязь — пудами! Смотрю, — нет лиманчика: одна яма и с ней дым идет. Это «Гебен» подошел к Севастополю и первым снарядом, собака, в меня, в Дымченко.
«Встал я, кругом грязь по колени и в той грязи морского червя — миллионы!
Снаряд весь лиман так на меня и выплеснул. Собрал я червей два полных ведра — ни у кого не было такой удачи.
Кефали я взял гибель. Только с того раза оглох на левое ухо, — мабудь, грязь в ухе осталась».
Когда в Балаклаве организовался рыбачий колхоз. Петро сокрушался, что среди рыбаков завелось много «балбесов».
— Разве построишь с ними социализм, с балбесами! — кричал он на шумных митингах около рыбацкого клуба.
Рыбаки и рыбная ловля воспеты в литературе с древних времен. Вспомните Аксакова, Куприна, Ибаньеса, Лоти, Джека Лондона, Чехова, Пришвина.
Вспомните каприйских рыбаков, с которыми рыбачил Ленин. Они называли Ильича «синьоро дзи-дзи». Объясняется это прозвище вот чем: на Капри ловят со шлюпок на длинные бечевки, опуская их с грузилом на дно. Когда рыба возьмет, то толчок передается пальцам в виде электрического разряда — «дзи-дзи». Так объяснили рыбаки Ильичу. Он смеялся каждый раз, когда клевала рыбы, и кричал: «дзи-дзи».
Он умел отдыхать, а ведь нет лучшего отдыха, как рыбная ловля в солнечное и тихое утро у скалистых берегов, окрашенных румянцем иода и водорослей. Свежесть и соль пропитывают легкие, а в драгоценной прозрачной воде бронзой и огнем сверкает пойманная макрель.
Отдых этот непередаваем, — его нужно испытать самому. Воды всюду прекрасны, — и на юге, и в тишине и песках наших северных лесов, и в зное Арала.
Но отдых — это между прочим. В рыбе — богатства СССР.
***
Путины будущих годов
Сейчас идет реконструкция рыбного хозяйства. Частник изгнан, государственные и кооперативные рыбопромышленные организации, несмотря на «прорывы», в конце концов неизбежные в каждом деле, крепнут. Коллективизация рыбацких хозяйств выпрямляется.
Отсевается все негодное, устраняются ошибки, выкристаллизовывается постепенно сеть крепких и стройно работающих колхозов.
Теперь вся задача сводится к тому, чтобы использовать все рыбные запасы страны. Поэтому вопрос о так называемых «районах малого рыболовства» получил заслуженную остроту.
Малое рыболовство — это лов в реках, озерах и прудах. С большой натяжкой его можно назвать малым. Что за малый лов в Ладожском озере или на Байкале, на Ильмене или на Амуре? Это нетронутый, непочатый край, где до сих пор рыбу преимущественно удят, а не ловят. Спорт должен уступить место промышленному лову. Ильменский сниток, невская корюшка и уральские караси не менее питательны и заслуживают внимания, чем всемирно известная вобла и треска.
