От хорошей жизни…

Текст: Вера Инбер
Публикуется по журналу «30 дней», № 7 за 1925 год. МИРА коллекция.

***

Попробуйте сказать кому-нибудь, что вы летали, летите или будете летать. Вам ответят фразой, которая, поистине, сделалась бессмертной. Вам скажут:

— От хорошей жизни не полетишь.

Мне кажется, что нет большей ереси, чем эти слова, потому, что летят именно от хорошей жизни и для хорошей жизни.

Аэроплан — такое расширенье жизни, такое улучшенье ее, такое качественное ее измененье, которое даже не снилось предшествующим нам поколениям.

Мы вылетели из Москвы 21 июля и от Нижнего пошли над Волгой и потом Камой.

Гидроаэроплан, пока он на воде, хотя и прекрасно справляется с ней, все же напоминает гуся на земле. Чувствуется, что он не для этого сделан. Но вот какой-то почти неуловимый и все же такой ощутительный переход, — и он в воздухе.

И вы летите от хорошей жизни.

Прежде всего, вы открываете, что воздух вовсе не так воздушен, как вы всегда думали.

В нем есть упругость, которую трудно себе представить на земле.

Он — настоящая стихия, то благожелательная, то враждебная, а вовсе не одно только голубое или серое барометрическое явление.

Во время всех наших перелетов погода была прекрасная. На земле было нестерпимо жарко, а в воздухе — ничем неомраченная свежесть, прохлада воздушной волны, марево реки под нами. Ни копоти, ни пыли, совершенная чистота кожаных кресел, в открытом, окне клочок облака, внизу верхушки леса: так выглядит современное путешествие.

***

На земле нас встречает зной.

Воздух стоит и молчит. И это в то время, когда вы знаете, что он по-настоящему должен течь и гудеть.

На земле всякие сложности: гостиницы с клопами, друзья, у которых нет денег, газеты из Москвы, не печатающие ваших корреспонденций.

Но, несмотря на все это, земля кажется уютной, как старый диван.

Придя в себя, вы набрасываетесь на землю с такой жадностью, как будто вы отсутствовали не два с половиной часа, а две с половиной жизни. И люди на земле только оттого, что вы прилетели, а не приехали на пароходе, как-то совсем по-новому внимательны к вам.

В Перми как-раз была ярмарка.

Она открылась совсем недавно, в ней была еще свежесть только что построенного деревянного дома. И мы окунулись в толпу, которая шумела и текла, как воздух.

Ярмарка большая, краевая. В ней есть, что посмотреть, чему поучиться и чем развлечься. Ярмарочный комитет сидит весь в ситцевых рубашках от жары. На столах всевозможные образцы, начиная от уральских камней и кончая пряниками. Телефоны обливаются потом. Все это происходит на втором этаже с лестницей в нижнее отделение. Внизу-же сельскохозяйственные орудия. Там целый день толпятся крестьяне. Слышна русская и татарская речь. Загорелые руки бережно ощупывают колеса и металлические сита. Здесь же специальный инструктор дает объяснения.

А в гуще ярмарки оживленье и упоенье обновками и азарт продаж.

Здесь и посуда, и сандалии (неисчислимое количество), плетенья из лыка, ткани, костромские кружева, вяземское печенье, лампы и мыло. Есть и благотворительная лотерея, где вы можете выиграть будильник и вожжи.

В цирке пожилая белая лошадь выкидывает всякие штуки и в заключенье танцует вальс с похоронным уклоном. Крестьяне не одобряют ее.

— Кормленная скотина, но никчемная.

После ярмарки еще тише и тенистее пермские очаровательные улицы. Как-раз во время нашего пребывания там цвели липы. И они увели и пахли на все сто процентов. В Перми еще много деревянных домов с такими хитрыми резными балкончиками, что они кажутся пряничными.

***

В редакции пермской газеты «Звезда» — оживленье по поводу нашего прилета. Там сидят большие патриоты родного города.

— Пермь — лучший город на Урале, говорит секретарь.

Я не дослышала и переспрашиваю:

— В Европе?

— Я сказал на Урале, но, впрочем, и в Европе. Прекрасный город!

— Но чем именно?

— Прекрасный! Прежде всего, как он стоит? Он стоит, товарищ, на Каме, на самом красивом месте. У нас белые ночи. Это относительно красот природы. Теперь смотрите дальше.

Промышленность: заводы какие! Одна Мотовилиха чего стоит. Открылась у нас первая в СССР фабрика сепараторов. А вокруг? Кизелкопи электрифицированные. В 24-ом году пущена в ход Губохинская государственная районная электрическая станция. Это — сердце Кизеля. Уголь из шахты вывозят электровозами.

И весь округ наш... Возьмите железнодорожное депо на станции «Чусовая». Так там, знаете, целый паровозный город. Наработаются они за день и идут домой, каждый в свою квартиру. Целое общежитие.

— Ну, а что у вас случилось в городе интересного за последнее время, плохого, хорошего? Что происходило, что вам, как газетному работнику, показалось необычным?

—  Да много разного происходило. Вот, например, что вы скажете на такой случай. Есть у нас рабочий клуб, а рядом церковь. И попы, знаете, решили этот клуб извести. Попросту говоря, взорвать. Подложить динамит в самый людный день, в день Октябрьских торжеств, а потом свалить на комсомольцев. Озорники, мол, хулиганы, держали динамит, вот и случилось. А вышло совсем по-другому.

— По-какому же вышло?

— А вот по-какому. Этот самый динамит у них раньше времени взорвался в самой церкви. Все это произошло 30 октября.

Мы прощаемся с пермской «Звездой» и выходим. Долго ходим по улицам. Прекрасный тихий свет разлит по небу. Кама плывет бледным золотом. Но все это длится как-то странно долго. Мы смотрим на часы, без пяти одиннадцать. Уже ночь, но белая или почти белая. Тишайшая северная негаснущая заря...

***

Обратно в Москву я еду уже пароходом. Наш самолет «Все в Авиахим!» полетит дальше на север, на Чердынь, на Архангельск. На пароходе «Совнарком», который везет меня, много говорят о самолете.

Особенно интересны разговоры на корме, в четвертом классе, на закате.

Все пьют тогда чай с малиной, которой такое множество, что она заменяет и хлеб, и сахар, и лимон...

Мнения о самолете и о воздухоплавании, вообще, очень разнообразны.

— Не дело это, — говорит пожилой человек в косоворотке, — не дело! Это еще не значит, что человек летит, если он забрался в него, как в телегу и жарит. Нет, ты сам к себе пристрой крылья и сам лети самостоятельно, — тогда я тебе поверю!

Наступает молчание. Аудитория, очевидно, не улавливает мысли оратора и смущена. Наконец, какой-то паренек, сам черный, волосы белые, спрашивает:

— А почему вам так надобно, чтобы с крыльями сам человек летел. Скорее будет, или как? Вот мы, к примеру сказать, на пароходе плывем, продолжает он воодушевленный несомненной, хотя и безмолвной симпатией окружающих, — ну, и плывем. Так что же, я рыбе должен завидовать, по-вашему. А я так полагаю, что у нее, небось, жабры болят, устала она, небось, и мне, может, завидует!

Косоворотка прихлебывает чай и не удостаивает никого никакими разъяснениями.

Разговор продолжается.

— А я так думаю, что прекрасное это дело, лететь то-есть, — говорит некто, скрытый большим узлом. — Особенно штопором!

Очевидно, в этом есть что-то очень заманчивое, потому что говорящий несколько раз повторяет:

— Штопором... штопором.

Вдруг в толпе обнаруживается необычайно изобретательный ум:

— А что, если бы воздушный плуг придумать, — говорит он. — Работаешь, потом летишь себе это на другое место. И приятно, и скоро, и занятно.

***

И долго еще течет беседа, пока кто-нибудь не запоет Стеньку Разина. А остальные пристально смотрят на реку, как будто и впрямь сейчас появятся «расписные Стеньки Разина челны».

Но вместо них появится из-за поворота встречный пароход «Памяти Шмелева». И его, и наши волны, стеклянно-розовые от заката, встретятся на середине реки, обнимутся и пропадут друг в друге.

Потом снова наступает тишина.

От берегов пахнет травой и лесом, землей, покосом, жизнью, трудом. На корме снова говорят о самолете.

А я думаю о хорошей, о прекрасной жизни, когда полетят все.