Нижний
Текст: Даниил Фибих
Публикуется по журналу «Красная нива», № 47 за 1929 год. МИРА коллекция.
***
Издали, с воды, на заре — утренней или вечерней — похож Нижний на тот большой узорчатый пряник, что пекут архангельские и вологодские искусницы. Откосы высокого крутого берега тогда ярко-розовые, сдобные, а по этой сдобе узорами из глазури белеют дома, соборы, церкви, пароходы, приткнувшиеся внизу, у пристаней, и светло-шоколадной каемочкой сползает с горы старая, полуразвалившаяся кремлевская стена.
Но это только издали, со стороны Канавина, с подходящего низового или верхового парохода. Перейдите по сходням на берег, подымитесь деревянными мостками пристаней — и город раскроется изнутри.
Он грязен, неряшлив, неубран, крив и кос.
Пыльные вихри крутят по изрытой мостовой, серым налетом оседают на обувь, одежду, губы, на лотки торговок антоновкой и розовыми ломтями арбузов. Переулки, нечистые и извилистые, перепутались на откосах, как груда кишек. Стены домишек, безнадежно ждущих ремонта, в лишаях плесени. В конце главной кооперативной улицы на поржавелой церковной ограде развешано для просушки тряпье в таком же бесхитростном и откровенном обилии, как вешали белье бабы гоголевского Ивана Никифоровича.
Кажется — городу не до чистоты, уюта, приглаженности: плевать, не до того!.. Работать надо!.. Торговать, грузить, разгружать пароходы, заключать миллионные сделки на ярмарке. А в какой обстановке — не все ли равно?
В этом отношении Нижний и посейчас сохранил традиции старых купеческих лабазов, тесных и затхлых, пропахших лампадным маслом, юфтью и кислой капустой, где Колупаевы отсчитывали разбухшие, сальные пачки «катеринок».
Жизнь пульсирует внизу, на набережной — там, где дебаркадеры, белые двухэтажные пароходы, шлепающие плицами по мутной, пенящейся воде, где груды ящиков, мешков, рогожных кулей, прикрытых брезентом, расписные дуги подвод, конторы, склады, амбары, грузчики в расшлепанных лаптях и коротких широких портах, матросы в кожаных картузах, где шипение спускаемого пара, призывно-разноголосые пароходные сирены, там, крутая брань и певучий, «окающий» волжский говор.
Волга дымно-лиловая, сильно обмелевшая. Желтые плешины перекатов и отмелей вылезли из-под воды. Чайка режет кривым, как татарский нож, крылом воздух. Синеющая, тающая в тумане речная даль дышит тысячекилометровыми просторами — за ними море Хвалынское, старый Каспий, рыжие и горячие туркменские пески, апельсиновое дыхание Персии...
Идут паротеплоходы в Рыбинск и Пермь, в Астрахань и Казань, буксиры трудолюбиво тащат баржи и длиннейшие, суставчатые плоты из кондового камского леса.
Сверху идут караваны баржей со щепным товаром, со льном, пузатые, неповоротливые «беляны», «гусяны» с бело-розовым тесом.
С низов, навстречу им — с каспийской рыбой, с самарским хлебом, с солью из Баскунчака, с черным пахучим мазутом и нефтью из Баку.
Пристани, матросы, грузчики, крючники — колорит Нижнего. Драный, дюжий, лихой в работе, в пьянке, в драке народ.
Вот шесть человек держат кипу кож.
Кожи, темно-багровые, звонкие, тверды и тяжелы, точно железо. Невысокий, по-обезьяньему длиннорукий и кряжистый, выходит один, отстраняет товарища:
— Пустите, ребята, я подмырну.
Кашлянул, плюнул, потуже нахлобучил картуз, бывший когда-то розовым с белым кантом, — гусарский, видно, — и нырнул под кипу. И вот, покачиваясь, жестко постукивая краями, поползли кожи черепахой вниз по сходням — чорт знает сколько в них пудов!
— Хо-хо, попер! Как бугай здоровый, дьявол!
У ворот дебаркадера спит, раскинув ноги, желтобородый дядя. Уличная пыль и мухи вьются над ним, прохожие перешагивают через его ноги, из разинутого рта торчат два окурка, — сунул для потехи нехитрый остряк-товарищ, — а крючник спит каменно, мертво. Рядом на ящике, свесив лаптищи, сидит другой, сдирает серебристую шкурку с жесткой и сухой воблы, истово заедает ситным. Войлочный шлык на нечесаной голове, рукава пиджака полосатые — из той ткани, что идет на матрацы.
Этот живописный и тяжелый труд постепенно вытесняется конвейером. На смену лошадино-могучим спинам, на смену системе работы, оставшейся от Разина, от новгородских ушкуйников, идет механизация. На многих товарных и почтовых паро-теплоходах установлены двойные наклонные трюмовые выгружатели. Механизируется Сибирская пристань, самый крупный товарный пункт Нижегородского порта.
За навигацию Сибирская пристань пропускает обычно 65 573 тонн груза. После полной механизации будет пропускать почти вдвое больше — 122 960 тонн.
***
Волгой жив и дышит Нижний. И еще Макарьевым. Но Макарьев, помнящий лихие старокупецкие дебоши и кутежи, живет только раз в году, когда открывается ярмарка, когда из Узбекистана, из Персии и Афганистана везет темнолицый купец затейливый свой товар: изюм и рис, каракуль и урюк, ковры и цветные шелка.
Тогда тесно и суетливо в Главном Доме, полны народом магазины. В этом году товарооборот ярмарки уступает прошлогоднему — 200 млн. руб. вместо 226 млн. прошлого года. Сократился завоз грузов. Вместе с тем, не в пример прошлому, местные торги гораздо активнее участвовали в ярмарочной торговле. Успешно торговали госорганы и кооперация, и одновременно сильно сократился оборот по частному сектору: по продаже 195 000 руб. (вместо 2 200 000 руб. в прошлой ярмарке) и 200 000 руб. по покупке против 500 000.
Очень оживленно прошла торговля с Востоком.
Сейчас спущен флаг, опустели торговые ряды, тяжелые замки повисли на гулких железных дверях.
***
Еще недавно Канавино было частью Нижнего. Теперь Канавино получило автономию —отдельный, самостоятельный город со своим исполкомом и горсоветом.
Нижний соединен с Канавиным длиннейшим плашкаутным мостом через Оку, деревянным, горбатым и несуразным, за проезд через который, совсем как в средневековье, берут деньги. Строится новый мост через Оку. Каменный, Постоянный.
— Нам нужен мост, как путь индустриализации края, — торжественно возвещает надпись на каменном постаменте. И вот как здесь индустриализируют.
«Самое безобразное положение со снабжением строительства материалами...»
«С доставкой камня прямо катастрофическое положение...» — жалуется местная печать.
Нижсиликат, вопреки обещанию, не доставляет бутовый камень. Госпароходство отказывает в тоннаже под камень. Запрашивают Совнархоз, НКПС, стройотдел ВСНХ о железе для строительства — ни ответа, ни привета, ни договоров, ни железа. Строительство, благодаря самому чиновничьему, бюрократическому отношению, сильно отстает от намеченных сроков.
Не так давно обнаружилось, что в округе, в деревне махровым цветом распустился:
—Arpoнэп.
Распространены в крае помещичьи хуторские хозяйства.
Здесь не только не проводилась ликвидация хуторов, благополучно сохранившихся со времен Столыпина, но даже за годы революции возникло много новых отрубных кулацких хозяйств. Сейчас партийные массы края обследуют работу ячеек Крайзема, Крайфо, Крайсовнархоза и других учреждений и предприятий, где особенно проявился правый уклон.
Временная контрольная комиссия обнаружила, что Крайзу до 1929 года проводило землеустройство отрубных и хуторных хозяйств, несмотря на то, что XV партсъезд запретил это. Работы эти на 80 процентов были отнесены за счет бедняцкого кредита.
Проводится чистка советского аппарата в крае. Местная печать отмечает ослабевший темп этой работы. Недостаточно внимательно относятся к освежению и улучшению соваппарата местные партийные организации. То же самое можно сказать и относительно профсоюзов. Вся эта работа проходит мимо советской общественности, мимо масс трудящихся.
***
...Красавец-пароход, белый, похожий на двухэтажный дом, отходит от пристани.
Убраны сходни, ленится и шипит вода под плицами. Стальное солнце осени ослепительно дробится на волнах, отскакивает от них суетливыми зеркальными арабесками на борта парохода, тонкой радугой переламывается в брызгах от колес.
Ветер вольней бьет в лицо. Кажется, он пахнет Персией. Большие беляны остались позади. Визгливо кричит встречный суетливый и обтрепанный буксиришко. Солнце.
Широкая, спокойная, тающая в дымке гладь. На корме, там, где подтянута узкая шлюпка, под брезентовым навесом рассыпается гармонь:
— Волга, Во-олга, ма-ать род-на-я...
