Два лица
Текст: Тан (Владимир Богораз)
Фото: Иосс
Публикуется по журналу «Красная нива», № 24 за 1925 год. МИРА коллекция
***
Запашка
Сейфуллина в «Перегное» устами Ваньки Софронова поставила вопрос: «А может, и правда, что надо деревню совсем отменить, чтобы была, как город, с машинами? Привезут сюда всяких машин, устроят все по-городскому».
Молодая деревня мечтает о городе. Город поможет, спасет, выведет на верную дорогу. Город все знает, что и к чему; как-надо устроить хотя бы земледелие.
К нашему проезжему экскурсанту, отправленному из Географического Института на летнюю работу в самый медвежий, глухой угол Вологодской губернии, пришли делегаты из самой далекой деревни, в роде того, как новгородские послы когда-то ходили к Рюрику:
«Придите, расскажите, как там у вас землю делят; у нас очень драка большая; по-старому не хотим, а по-новому сумлеваемся»... Самая глухая деревня ищет у порода указа о земле.
Неслыханное дело.
Сеют картошку
В городе ученье. В городе рабфаки и педфаки. И ВУЗы и ВТУЗы. Вся деревенская молодежь поголовно мечтает о курсах и прекрасно разбирается во всех этих мудреных именах: — «первых» и «вторых ступенях», «совшколах» и «партшколах» и всяких иных.
На каждую командировку по десять кандидатов. И младшие братья выходят на старших с ножами:
— «Вы наши места позабирали, не будем терпеть».
Васька Петров, паренек — с бараньими глазами, с крутыми завитками намасленных волос, до позапрошлого года не знал грамоты, а теперь обучился в Ликнеграме читать и писать.
Вот он пристает к экскурсанту:
— Когда в город поедешь, возьми меня с собой.
— А для чего?
— Учиться хочу, на курсы поступить.
— На какие?
— На оратора буду учиться.
— Как так на оратора?
— А так, речь говорить, ты разве не знаешь?
Починка телеги
Это деревня, себя отдающая городу. И рядом с этим психическим подчинением, с этою безмерною жаждой ко всему городскому, расцветает влюбленность все той же деревенской молодежи в поля и хлеба, деревенскую работу, в ее красоту и размах и бодрый, волнующий ритм:
Раскачался в истоме хмельной
В позолоту наряженный день,
Засмеялся звеняще раскатисто,
Тонкой сталью запел сенокос...
и пошли мужики полукругами,
Бреют волос зеленой земли,
Машут, машут руками упругими...
Это — новые песни сельского труда, пропетые молодыми комсомольцами, каких не бывало со времени Кольцова.
Два лица, — в каждом явлении сельского быта и жизни — два лица, и даже не так, чтобы старое и новое лицо, в роде орла и решетки современного российского рубля. Новое тоже двулико, двусторонне.
Вот, например, картина Nº 1, так называемые коллективы на помещичьей земле. Начну с выдержки из доклада о землеустройстве одного из организаторов таких коллективов в большой черноземной губернии (великорусской полосы):
«Для организации коллективных хозяйств я не руководствовался агитацией на тему обобществления, так как я видел, что этим привесть граждан к артельному хозяйству невозможно.
Я просто указывал им на малоземелье. Если вы не выделитесь на помещичьи земли в коллективном порядке, никогда вы земли не получите. И вот, в настоящее время все идет совершенно по-новому, сообразно велению науки, и к этой новизне стремятся предприимчивые граждане».
«Однажды приходит ко мне гражданин из деревни Семеновой, некий Петров, черный грубоватый мужик, широкоплечий, самого большого роста изо всего, кажется, человечества, совершенно неграмотный, но с богатой инициативой по земельным спорам. Спрашивает меня:
— Скоро что ли приедет землемер?
— А для чего тебе так очень нужен землемер?
— Землицы нам прирезать.
— Нет, говорю, в вашей Семеновке по старому порядку земли не придется, чересполосно мы больше не дадим, а ежели ты сорганизуешь десяток семейств в коллектив, то я дам тебе земли».
И дальше начинается распря между селом и коллективом:
«Выслушав мой доклад, на сходе заорали на меня:
— Мы эту землю нанимали, мы ее корчевали, наша земля; мы все советской республики дети, поделим пахоту лаптями, и больше ничего.
— Нет, говорю, лаптями делить вам больше не удается.
Тут одни кричат:
— В реку его, чего он над нами издевается.
Другие кланяются:
— Явите милость...
Погалдели, погалдели, перестали».
«Красная нива» в деревни
Итак, вместо чересполосицы, — коллектив, «повеление науки».
Вот картина, коллектива:
Правда, живем мы от деревни очень отлично. Во-первых, у нас у одних во всем нашем уезде семиполье вводится, потом мы в се на отрубах, у каждого земля в одном куске, так много удобнее. Вышли на коллектив молодые и сильные семьи, бывшие красноармейцы, городские рабочие, и они оказались в деревне деловитее самих крестьян. За эти пять лет количество скота у них увеличилось вдвое, произведены мелиоративные работы, осушка лугов, корчевание лесов.
Землю улучшают, удобряют, советуются с агрономом. Ставят земледельческие опыты, одним словом, новые советские реформы».
«Мы — главная опора и поддержка советской власти, говорят они с гордостью, потому мы строим настоящее хозяйство. Мы платим все налоги, нами богатеет республика».
И действительно, это — советские новые крестьяне. У них отношения с ВИК'ом прекрасные. Они охотно идут навстречу всем новым начинаниям: политпросветным кружкам, агрономичесним беседам, и даже антирелигиозным. — «Что нам до неба, —говорят они довольно откровенно, — у нас есть земля:
Там, на небе, есть Илья,
На коне катается.
Интересно, мама, знать,
Чем тот конь питается.
Все-таки на этих отрубах, в новой жизни этих русских фермеров, есть тоже и коллективное начало: машины, например, от плуга вплоть до молотилки покупаются «на новых началах», в складчину, кооперативно. Каждый коллектив мечтает о тракторе. И купленный трактор скрепляет эти хозяйства, рассыпанные поровну, в новое, крепкое целое.
Деревенские школьники. Чехарда
Это — одно лицо новейшего землеустройства. А вот — другое:
Коммуна «Безбожник» в Вятской губернии Ижевского уезда. Эта коммуна основана деревенской беднотой, батрацкими и сиротскими семьями, для которых коммунальная жизнь представляла единственный выход:
— Эдакие бедные мы пришли, нам все ладно, привыкли голодать, в коммуне мы так не голодаем.
В этой коммуне беднота не только русская, но даже ниже вотяцкая.
— Вот, мужики на нас сердятся, — говорят коммунары, зачем мы вотяков принимаем, а нам, что вотяк, что русский, — все равно, мы вотяков еще больше уважаем.
Коммуна «Безбожник» до сих пор еще не выбилась из бедности. Земли у них десять десятин. На этом не проживешь. Коммунары нанимаются в будни жать у соседних крестьян, а у себя самих жнут только в праздник. Раньше их соседи ругательски-ругали, а теперь помирились и махнули рукой. Сказано, безбожники.
И нужно отметить глубокое различие в основном настроении между советскими фермерами и этими советскими безбожниками. Фермеры в бога не верят, для них только земля, сено, хлеба! что им небесные кони, громовые колесницы Перуна-Ильи. Они спрашивают с насмешкой, чем тот конь питается.
Деревенские школьники. Физкультура
Безбожники в бога не верят, но совсем по-иному. Они не только богоотрицатели, они — богоборцы. Неверие свое они передали в веру, записали ее в особую инструкцию и повесили на стенку наместо икон для общего руководства. Фермеры говорят об иконах:
— Мы этим не займаемся, есть, нету, нам неинтересно.
А безбожники иконы поломали и пожгли и выдержали десять налетов от соседних крестьян истинно-православных.
Зато в инструкции у них так и написано:
«Мы живем и впредь желаем жить так: в бога не верить, крестов не носить, икон не признавать, праздники религиозные отнюдь не исполнять, и религию тоже вовсе никакую не иметь. Покойников не отцевать, брак заключать и не венчать в церкви, праздники, желаем исполнять только не религиозные, и один день в неделю — день отдыха».
Это не неверие, это, именно, новая вера. Старуха-коммунарка, 60-ти, лет, указывая нашим экскурсантам на инструкцию, неожиданно сказала:
— Раньше молились и верили в бога, и во все, чему нас попы учили, а теперь, как откачнулись, пуще прежнего надо верить. Кому писать дано, а нам верить, да тут же и работать.
В этом новом российском учении веры есть пункты практической жизни:
«Исполнение трезвости и всяких порядков.
Кумышку не варить и не пить, и разные вина, вообще, всякие хмельные напитки. Мы признаем, что все это есть дурная и прежняя привычка. Пьянство приносит много горя человеку и вреда хозяйству. Табак тоже не курить, и вперед не желаем. Из-за табаку бывает много пожаров. Загораются дома и леса из-за неосторожности курящих. Картежную игру тоже нужно уничтожить. Из-за нее выходит много неприятности, и много бывает голодных детей и жен. Отцы проигрывают, а дети и жены бедствуют»...
И великолепный конец инструкции:
«Жить по уставу, политическую программу советской власти, что она требует, все исполнять, а не по своей воле, и встать на, точку зрения непоколебимым и исполнять трезвость и скромность, и итти навстречу советской республике, и жить, не притесняя русским вотяков и вотякам русских, и соединить общественное крупное хозяйство, чтобы собственности ничего не было и всему быть совместно и вообще»...
Эта инструкция — истинный плод коллективного творчества новой России. Она немножко безграмотна и довольно наивна, но радостно читать эти простые и нескладные строки, словно вырезанные ножом по осиновому дереву.
Два лица современной деревни.
Только что вернулись экскурсанты из Вятской губернии.
Справляли в деревне два праздника, совсем как у нас, в Ленинграде. Сперва старики справляли воскресенье христово, а потом молодежь справляла праздник труда и воскресенье природы: Первое Мая. То и другое справляли взасос по три дня, даже Первое Мая справляли три дня. Светлое христово воскресенье справляли с самогоном и пивом. Одних дрожжей на варку пива ушло поболее 50-ти пудов.
В деревне. Секретарь городской ячейки беседует с крестьянами
А на Первое Мая тоже опьянели от спора и задора. И вышли на поляну и заставили того же экскурсанта рассказывать про новое. Он по привычке последних годов стал говорить «против бога», кстати же и пасха была.
— Не надо про бога, — кричат, — говори про человека, отколе пошел человек?
— Человек от обезьяны пошел, — заикнулся экскурсант.
— А откуда обезьяна, откуда все живое?
— Живое от яйца.
— А откуда яйцо?
И сами отвечают и решают:
— Яйцо от насекомого!
Одним словом, изобретают тут же на лугу усовершенствованную биологию.
А рядом, в соседнем уезде, прохожий татарский коробейник торгует кикиморами оптом и враздробь, как всяксю другою живностью. Он продал колдунье Марухе три пары кикимор за десять пудов муки,— указана цена и валюта Маруха посадила их в бутылку и кормит их мухами. И каждый желающий может заплатить затем, чтоб Маруха посадила кикимору в кого вам угодно: в лютого обидчика, в девицу-недотрогу, можно посадить на полгода, а можно и на вечность. Маруха сажает кикимор и возвращает их обратно.
А ночью, в темноте, они вылезают из бутылки, и бегают по избе и фурчат: «Фрр, фрр, Фрр!»
— Тогда мы лежим на печи и боимся шевельнуться, — рассказывает дочка Марухи, — а мама на лавке лежит и в папироску курит.
Одним словом, две новых отрасли животноводства: разведение кроликов и разведение кикимор....
Кикимор разводить выгоднее. За них платят дороже. А продают их парами, как цыплят.
Кикимора и рядом — комсомол, — вот это — современная Россия. Они уживаются рядом. Рассказчики указывают последнюю подробность:
— Кикиморы боятся комсомольцев. И если придет комсомолец, кикимора мочит, не фурчит. С другой стороны, комсомольцы не доходят до кикимор. Во-первых, Россия широка, и простору в ней много, места, хватает даже на кикимор, а кроме того по ночам, в темноте, как-то не охота доходить до кикимор, — пусть себе фурчат.
