«Ветер». Георгий Никифоров
У Данилы Осинина была Волга, а за Волгой Степь. Однажды на большом пассажирском пароходе отыскал Данила подходящий уголок, спрятался там и через неделю очутился в большом городе, где земля источала нефть. Здесь люди не были особенно добрыми, но суровая жизнь научила их уважать самостоятельных людей, и Данила Осинин нашел себе настоящее место среди них.
Вверху солнце, на земле со всех сторон ветры.
Дни — точно песчинки, они сгорают, и уже из пепла не восстановишь ушедшего дня и не припомнишь простого звука, обычного слова, милого лица.
Для Данилы Осинина дни шли тем же обычным путем, как и для других его товарищей.
Сегодня Данила бил кувалдой в кузнице, завтра он работал около новой скважины. Каждый такой день он возвращался в свой угол усталым и голодным. Подумайте: какое дело ему до того, чьи промысла? кому нефть?
Осинин работал на промыслах десять лет и все время чувствовал, что он чужой в том деле, которое делается им самим и его товарищами. Тогда пришло к человеку раздумье. С той поры все и началось.
В обычном погребке, пропитанном приторной плесенью перебродившего виноградного сока, сказали однажды Даниле Осинину чудесные слова, объяснившие неведомую для него истину. После того сутулый татарин, гремя жилистым кулаком, кричал, вовсе не повышая голоса:
— Тибе гавору довольна! Э! Чиво будешь отвечайть?
Осинин согласился, что отвечать нечего. Тогда же для Данилы открылись многие двери, и начала жить особая мысль, что он, Данила Осинин, совсем не посторонний в том деле, которое делает, и вот стоит только выбрать хорошее время, удачный день, как дело будет сделано. Данила Осинин насторожился.
У татарина Камалетдина Хусаинова щипанная борода в два шильца — вот почему зовут его все «Генералом». Работал Камалетдин Хусаинов плотником по ремонту нефтяных вышек и положением своим был доволен непомерно. Он охотно кланялся штейгерам, не прекословил десятникам.
— Эй, Камал!
— Имеем честь слушать вашим приказаньям.
***
Данила Осинин насторожился.
— Говори дальше, Генерал!
И наклонившись через стол, закрутив бороду штопором, принялся рассказывать Камалетдин Хусаинов, утеряв, к удивлению Данилы, свой особый ломаный выговор.
Среди камней и глиняных стен, далеко на отшибе, выставив горбатую спину под жгучее солнце, стоит хата Камалетдина Хусаинова, опыленная желтым цветением полыни. По вечерам в положенный час совершает намаз правоверный мусульманин, прокричит в солончаковую степь слова молитвы и, накричавшись досыта, будет кушать жирные колбасы из молодой конины, и опроси соседей вокруг о жизни Камалетдина Хусаинова, каждый будет прищелкивать языком и наговорит много хорошего.
Возьмите во внимание, что Камалетдин Хусаинов, смиренный плотник, немалую роль сыграл в жизни Осинина, но, как это бывает обычно, остаются одни воспоминания, и приходят эти воспоминания совсем неожиданно. Услышит человек, как свищет ветер в пересохшей траве, — и поплывут картины прошлого, и перед глазами встанут живыми те, которых знал когда-то, потому что глубоко в памяти они все-таки скрывались.
Уходил Данила Осинин в развалины глиняных стен темной ночью, когда не было видно человеческой тени. Из степи шли неясные шорохи, и ветер трепал над головой насыщенные горячим песком тучи. Мазанку Камалетдина Хусаинова можно было узнать по головокружительному запаху полыни.
Человек не знает, откуда он начнет настоящую жизнь, и получается, что запах нефти пьянит сильнее вина. Восемнадцать лет все-таки прошли, но вот этот запах нефти сохранился, как что-то неразрывное с действием, с речами, с книгами, с тюрьмой. И теперь вот кажется, что не только вспомнить, но и осязать можно то самое, что осталось в прошлом. И как будто бы книга, которую когда-то можно было читать, только воровски озираясь, и сейчас, через восемнадцать лет, удержала между строк опасную таинственность.
Хата Камалетдина Хусаинова снаружи казалась жестяной банкой, перевернутой вверх дном, и никто, конечно, не мог подозревать, что ее стены скрывают обширное помещение, способное вместить пятьдесят человек.
Нынче ночью особенно жесткий ветер.
К тому же в темноте среди глиняных стен и камней можно столкнуться с полицейской засадой, тогда все свершится быстро и молча. Но, по совести, эта опасность очень привлекательна, и есть еще кое-кто, перед кем просто хочется щегольнуть своей неустрашимостью.
Осинин Данила лезет в щель между стеной и полуразвалившимся домом. Он гордится тем, что у него пятьдесят человек товарищей, знакомых и незнакомых ему.
Как, на самом деле, это все замечательно! Данила работает на промыслах, что-то такое насвистывает и, кажется, совсем не обращает внимания на окружающих. С ним пробовали заговаривать, и Данила иногда болтал, однако никто не сказал бы, что этот парень умен. Он болтал, чорт знает о чем.
Данила миновал узкую щель и прошел в хату Камалетдина Хусаинова со двора, минуя низкий навес, где пахло козлом и лошадиным потом.
Ветер хлестал теперь над крышей, и можно было раскрыть глаза.
— Здравствуй, Генерал, — сказал Данила, заметив у порога хозяина дома.
— Здравствуй, Данила, — отозвался Хусаинов. — Шагай смело.
В полуподвале, в углу, сидит за столом штейгер Лещинин, и хотя штейгер сидит на самом виду, Данила все же видит его в полглаза, потому что рядом дочь штейгера, Валентина.
***
Прошлой осенью Данила Осинин ремонтировал в квартире штейгера Лещинина водопровод. Пришлось лезть в колодец. развертывать газовые трубы. Данила промерз. Кухня, куда он пришел потом, показалась пресветлым раем, и было приятно даже наблюдать, как за окнами летела ледяная крупа и на стеклах окон уже распускались морозные узоры.
Жизнь одного человека может тянуться сто лет, но ведь за окном в положенное время все так же будут гулять морозы и будут в свою очередь дуть пламенные ветры.
Вдруг (хотя это и очень старо) на кухне появляется дочь штейгера. Тихое лицо освещается черной тенью черных ресниц и черных глаз. Данила тут же и пожалел, что он не может отдать своего несуществующего миллиона этой девушке.
Валентина Лещинина жила неясной жизнью мечтаний. Перед окном ее комнаты стоял клен, и, наблюдая за его горением осенью, она хотела спастись от того, что надвигалось со стороны степей, сжимая тоской сердце.
Валентина была готова буйствовать весной, неистовствовать осенью и плакать зимами, но всегда вовремя приходил отец.
Тогда начинались разговоры об эксплоатации рабочих предпринимателями, о каторжном труде миллионов рабочих, о знаменитых книгах знаменитых людей, и прежнее настроение проходило.
Валентина, следя за тем, что говорил отец, была уже готова идти в тюрьму, в ссылку, сражаться на баррикадах, и любой рабочий был для нее не просто рабочим, а таинственным героем, который скрывает свою силу сейчас, чтобы показать ее потом. Мысленно она была в заговоре с теми рабочими, которые посещали их квартиру.
Наконец, она подружилась с ними, а через два года штейгер Лещинин мог уже не заботиться о дочери, о том, что она совершит какое-нибудь девичье буйство весной.
Все происходит иначе, то есть не так, как это намечается, предполагается и подготовляется.
Осинин греется на кухне и уже подумывает уговорить штейгерову прислугу Татьяну сбегать за водкой, чтобы веселее было наблюдать за ледяной крупой, падающей за окном.
Через два часа будут гудки, значит, можно итти на квартиру и отдохнуть. Все хорошо у Данилы и в голове и на сердце.
Валентина вошла и остановилась в дверях. Она много читала специальной литературы и, между прочим, о том, что можно пропустить десятки тысяч людей, очень интересных, очень видных, пропустить и забыть; но случается так, что человек в засаленной куртке, в высоких сапогах, с сильными плечами и каким-то особенным, развернутым, смеющимся лицом вдруг задерживает внимание (а может быть, это было подготовлено предыдущими веснами).
— Товарищ, не сумеете ли вы починить звонок у моего велосипеда?
Примите к сведению то обстоятельство, что Данила даже не подумал о том, зачем девице велосипед в декабре. Само собой разумеется, он сумеет починить звонок, тут не придется очень много раздумывать, и, во всяком случае, дочь штейгера может быть спокойна.
Данила берет несколько развязный тон, потому что иначе будет заметно его волнение.
— Тащите звонок сюда, — говорит Данила. — Мы его сейчас излечим. Тащите все, что имеется, лудить, паять, пилить, подвертывать.
Через минуту велосипедный звонок в руках Осинина, но обычно ловкие руки мастера сегодня роняют на пол молоток, отвертку, шестеренки, шурупы. Чорт знает, что происходит в это время в голове! Слишком уж близко придвигаются черные глаза Валентины, и кажется — тяжелые ресницы не закрывают их никогда.
За окном непогодь усиливается, теперь уже кружится и крутит мелкий острый снег.
Руки Данилы Осинина окончательно отказываются подчиняться воле. Велосипедный звонок все еще не починен, лоб покрывается испариной, сильные плечи гудят.
Валентина не уходит. Она очень удобно устроилась на подоконнике и с большим интересом следит за работой. Кажется, она над чем-то тихонько посмеивается.
По промыслам носится рев гудков, значит, работы уже окончены. Даниле нужно было бы подняться, сунуть звонок в карман и уйти. Звонок можно ведь починить в мастерской. Но Данила сидит, глупо уставившись в проклятые шурупы, и не может понять, что к чему.
Данила Осинин давно хранит свою особую мысль насчет того, что человек, если захочет, всегда сможет отойти от своего сегодняшнего, чтобы лучше разглядеть прошлое. Однако всегда кажется странным, что те люди, которых встречал в далеком прошлом, были не воображаемыми, а настоящими живыми людьми. Вот как все далеко теперь!
Занятнее всего то, что сам Данила когда-то говорил какие-то очень важные, должно быть, слова. Говорил, волновался и защищал свои слова, а теперь вот не может их припомнить, и немножко стыдно сознаться, что даже давнишнее умное кажется теперь глуповатым и смешным. (Ах, ведь и сегодняшнее не умнее, может быть!)
Все идет проторенной дорогой, а слова повторяются. Данила об этом знал, но сказать Валентине о своей любви новыми и необычными словами — не мог, и даже робел, что за слова, произнесенные им, его могут побить.
Так он и не сказал ничего, пропотел глупо над велосипедным звонком, буркнул что-то непонятное, когда за окном стало темнеть, с трудом поднялся и долго топтался на кухне, не в силах решить — уйти ли ему или еще обождать. Он давно собрал инструмент, а главное, ему давно уже нечего было делать, и тягостная неловкость становилась все тягостнее, но Данила не уходил. Ему казалось, что вот этой девице с тихим лицом и сонливыми ресницами он должен непременно объяснить, как давно и как долго он искал ее и думал о ней, хотя и видит ее впервые.
В иные секунды его обуревала боязнь, что девица эта, показавшись, уйдет, и Данила не встретит ее никогда. Но почему же она должна уйти, если ему знаком даже запах ее тела, если ее глаза совсем близко?
Так рассуждает Данила, гремя шурупами, шестеренками и гайками.
Дальше Данила думал о том, что ему незачем искать другую девицу, раз нравится вот эта, дочь штейгера Валентина. Правда, будет очень обидно, если она на самом деле уйдет, а он так вот и промолчит.
Где-то глухо ударили дверью. Данила, очнувшись, увидел Валентину, заметил криво, через петлю застегнутые пуговицы ее кофточки и большой узел кос, свалившийся на плечо. Именно в эту минуту Валентина открыла дверь в сени, прислушалась, потом легонько потянула Данилу за сумку с инструментами и так вывела за дверь.
— Здесь никого нет, — сказала Валентина.
— Ну, что же? — спросил Данила в недоумении.
— Ах, какой ты! — улыбнулась Валентина и с удивительной быстротой и ловкостью, приподнявшись на носки, поцеловала Данилу в край усов.
Теперь уже загрохотала дверь прихожей, хлопнув с ветряной силой, Данила покачнулся от толчка, перетряхнул сумку с инструментами.
«Вот как! — подумал он. — А куда же теперь девать мне велосипедный звонок?»
***
Собрание не обращает особого внимания на Данилу, только Валентина, взмахнув ресницами, отодвигается, чтобы уступить ему часть скамьи.
В степи ветер носит горячие пески, ночь все темнее. Кажется, облака, грузно переваливаясь, катаются по земле. Визгливо тявкают в темноте собаки, под навесом слышится тревожное бормотанье кур.
Штейгер Лещинин, собрав глазами лица слушателей, делает сообщение о начавшейся войне.
—Тебе, может быть, очень скучно? — спрашивает Данила Валентину трепетным шопотом. — Я думаю об этом с прошлой осени.
— Милый ты мой, — так же отвечает Валентина, — значит, ты любишь меня? Вот видишь, как я тогда угадала...
Между тем штейгер говорит:
— Война, товарищи, несомненно создаст благоприятную обстановку? Не думаете ли вы, что нам пора уже перейти в наступление?
Скамья, на которой сидят Валентина с Осининым, отгорожена широкой тенью выступа. Данила отмечает мирную обстановку собрания, чувствует уют угла и благодарен тени, скрывающей его лицо. Он совсем не думает о том, как будет дальше с войной и когда надо будет начинать революцию.
Да ведь он готов давно, стоит ли об этом думать...
— А звонок-то я таки не починил, — вспоминает Данила, счастливо улыбаясь. — А тебя люблю, — признается он после длительной паузы.
— О чем ты говоришь? — спрашивает Валентина, ловко притворяясь непонимающей. — И что ты думаешь насчет революции.
Данила Осинин хочет сказать о своей готовности начинать революцию, но повторяет только то, что сказал уже о любви своей.
Никто еще ничего не знает о том, как повернется война и когда именно может начаться революция. Однако старый штейгер говорит уверенно, поднявшийся спор становится горячей, и наступает час, когда Данила Осинин забывает о Валентине, и собрание видит его уже посередине комнаты, как раз под лампой, где он с ожесточением размахивает руками, и глаза его как будто никогда не светились любовью, язык не говорил нежных слов.
Неизвестно, что думает Валентина, она совсем не следит за тем, что говорит Данила, она и не смотрит на него в эти минуты. Она откинулась в угол и закрыла глаза, тяжелые черные ресницы упали.
Валентина слышит голос Данилы, и ресницы вздрагивают, точно крылья подстреленной птицы.
Валентина, с того времени как помнит себя, видела небо, забрызганное нефтью, и даже не забрызганное, а сплошь залитое отстоявшейся желтизной, и по желтизне, глубокой и темной, плавали иногда светлые пятна облаков. Летом чадила земля глухим, тяжелым газом, а когда дул ветер, то непременно застилало все вокруг искристым просоленным песком. В стороне выкатывалось из берегов упругой сизой спиной море; ударившись о камни, оно уходило, сердито шипя, и все никак не могло перевалиться через берег, чтобы удариться в широкую степь.
Еще были полынные заросли, унылые тополя, которые ухитряются расти в невозможных местах.
Как появляется любовь? (Сколько тысячелетий говорят об этом — страшно подумать! А все-таки говорят).
Конечно, и небо и земля могут не изменяться, но однажды человек, проснувшись поутру, видит, что за окном стоят необыкновенной легкости розовые облака, и они не застилают неба, не сочатся мерзким холодным дождем, — они, эти чудесные облака, летят легкой голубиной стаей (можно, разумеется, найти и другое сравнение, только стоит ли? Ведь человека, пораженного любовью, все равно не удивишь богатством).
Дальше оказывается, что тополя благоухают раскрывшимися почками, а полынные степи волнуются точно море. Запахи трав, пыли, дождя — все в конце концов сплошная музыка.
Надо было Валентине увидеть Данилу Осинина, чтобы режущий мелкий снег за окном показался цветочным опылением, а гудевший в телеграфных проводах ветер пел чудесные колыбельные песенки. Надо было подойти к Даниле, чтобы потом осенняя слякоть казалась весенней щедростью неба.
***
Пятьдесят человек уходили с собрания небольшими группами, и каждый из уходивших не знал, встретит ли товарищей опять, и каждый, в глухой тьме, нащупывая ногами землю, невольно вздрагивал, услышав падение камня, свист ветра.
Под навесом опять взволнованно бормотали куры, лай собак был отчаянно визглив, из облаков, очень высоких, выпал густо-желтый кусок луны, но свет, качаясь в бугристом небе, не достигал земли, и оттого земля казалась темным провалом.
До промыслов нужно было итти версты три, и все три версты по-настоящему были опасным переходом. Данила знал об этом, но перед Валентиной и рядом с Валентиной он хотел быть беспечным, бесшабашным мастеровым.
Сейчас же, как только люди выходили из-под навеса, они пропадали во тьме. Женщина первая взяла его руку и потому стала еще ближе, однако Данила руку переменил, чтобы правая была свободной. Он шагнул во тьму вольным шагом храбреца, хотя незаметно для Валентины нащупал в кармане велосипедный звонок, который таскал постоянно, и револьвер. (Сначала звонок, потом револьвер).
Старый штейгер Лещинин остался у Камалетдина Хусаинова. Камалетдин, покручивая попеременно то одно, то другое шильце сивых волос на подбородке, внимательно выслушивает приказания, он покачивает головой, прищелкивает языком и даже приседает в знак полного повиновения. Беседа двух работников революционного подполья будет еще очень долго тянуться, так уж всегда после собрания.
— До свиданья, товарищи!
— Будь здоров, Данила!
Вот теперь совсем одни под широким ночным одеянием. Может быть, наступил момент, когда влюбленному нужно сказать что-нибудь. Ведь он до сего времени еще ничего не говорил по-настоящему.
Валентина шагает с ним в ногу, ее пышная голова как раз в уровень с плечом Данилы, и Данила чувствует дыхание своей возлюбленной и даже слышит стук ее сердца (хотя так сильно бьется его сердце, потому-то он и не находит слов: все слова забракованы Данилой, как негодный инструмент).
Далеко впереди, на промыслах, поблескивают редкие электрические фонари. Собравшись с духом, Данила спрашивает:
— Кажется, ты что-то такое говорила мне там, на собрании?
— Говорила, — смеясь подтверждает Валентина. — Ты хочешь, чтобы я повторила еще? Ты все-таки очень хитрый! Нет, я ничего тебе не скажу больше, твоя очередь говорить. Ах, ты привык действовать! Что ж, я понимаю, какая это любовь, если о любви нужно говорить!
— Я думаю, война здорово перевернет жизнь, — с натугой выговаривает Данила.
— А что ты думаешь обо мне?
— Так же не может итти все время, — продолжает свою мысль Данила, потому что....
— Как же со мною? —добивается Валентина. — Я думала, ты придешь на другой день со звонком. Ты знаешь, я ведь нарочно его сломала, честное слово! Я тогда подумала: пойду и заговорю с ним. Мне даже казалось, будто мы с тобой с детства знакомы, — теперь вот смешно даже.
— Как это бывает так —не знаю, — растерянно бормочет Данила. — Если бы я сразу угадал и поверил, будто можно тебе все рассказать, будто шел я к своей жизни только до тебя... Сейчас вот не могу совладать со словами, а ведь я для тебя долго их припасал. Работал в мастерской и думал. Теперь вот все продумал и вдруг растерял слова... Ты меня слышишь, Валентина? Слышишь?
Глухая ночь уходит, впереди видны колеблющиеся людские тени.
— Слышишь? Встань за меня, Валентина!
Данила Осинин думает одну только секунду, даже меньше того.
Из степи, оттуда, где качаются неясные тени, раздаются один за другим три выстрела. Давила припадает на одно колено и отвечает. Он стреляет семь раз, выпускает всю обойму и тогда только приходит в себя. Напрягая зрение, он видит рабочие блузы. Данила позабывает о Валентине, бежит вслед за своими товарищами, потом он останавливается, безнадежно машет рукой и пытается сообразить, что же произошло сейчас. Данила стоит, играя разряженным револьвером, а кругом, в предрассветной мгле треплют под ветром широкой желтой гривой песчаные холмы. Данила не слышит шарканья ног, он оборачивается, когда чувствует на плече своем виновато подрагивающую руку.
— Прости, товарищ Данила. Застил чорт глаза, вот оказия, думал полицейская засада. Не ранен? Ну, слава богу!
Рабочий уходит, он торопится к поджидающим товарищам.
Заря сдувает последние остатки туманной мглы. Начинают посвистывать суслики.
Эти жирные зверьки своим свистом напоминают о жизни. В стени все как вчера, позавчера, миллион позавчера. Можно думать что угодно и делать что угодно. Вот, например, штейгер Лещинин сообщил о войне. Хотя он не запоздал с этим, но в городах и селах люди уже потеряли себя.
Главное, никто не может спокойно спать, любая голова занята мыслью: в какую сторону побегут дни? и куда побегут люди?
Суслики посвистывают, песчаные холмы продолжают завивать широкие желтые гривы, край неба на востоке сползает, открывая красные ворота.
Данила возвращается к Валентине. Она сидит, привалившись к песчаному холму.
Этот холм как раз против красных ворот, оттого он охвачен нестерпимого света искрами. Данила подходит к Валентине, улыбается и говорит:
— Подумай-ка, они приняли нас за полицейскую засаду, могли бы пристрелить с перепугу. Слышишь, Валентина?
Данила садится рядом с Валентиной, хочет заглянуть ей в глаза и берет ее руку.
— ..или я мог убить товарища, — продолжает он. — Человек может умереть по глупому случаю. Слышишь, Валентина?.. Отчего у тебя такие холодные руки, что ты говоришь? Говори громче!
В эту минуту красные ворота на востоке распахиваются, и на пороге ворот появляется насмешливое лидо солнца. Данила замечает тускнеющие глаза Валентины и тоненькую полоску крови под рукой.
— А-а-а!.. — страшно упавшим голосом кричит он. — А-а-а!..
Дальше он принимается бормотать что-то очень невнятное, — не то он хочет оправдаться перед Валентиной, не то вернуть ее к сознанию. Он видит, как она пытается улыбнуться ему, и ресницы ее вздрагивают.
Когда же он склонился к ее лицу, губы ее раскрылись, но Данила уже не слышал слов.
Тогда, положив ее голову к себе на колени, он попытался забавить Валентину в смертный час ее. Данила вспомнил о велосипедном звонке, звонок этот валялся у него в кармане с прошлой осени. Ох, как же обрадовался Данила простому велосипедному звонку!
— Я обманул тебя, Валентина, — торопливо объясняет Данила, — звонок давно починен, посмотри сама. Я все время думал, как я обману тебя, правда, правда! Нужно было поставить новую шестеренку, только и всего? Слышишь, как он звонит? Как все-таки трудно, когда любишь, когда нужно работать и совсем не знаешь часа для себя. Ты послушай, какой хороший звон, ты погоди закрывать глаза! Вот я тебя отнесу домой, пускай тебя посмотрит доктор.
Погоди закрывать глаза! Слушай, слушай!
Динь-линь-динь...
Данила дергает за скобку, звонок заливается веселой трелью. Данила бьет звонком по колену, звонок поет нежнейшим голоском.
Голова Валентины становится тяжелее, и когда Данила приближает губы свои к ее полураскрытому рту, он уже не слышит дыхания.
В степи ходит горячий ветер.
Данила встает, зажав в ладонь звонок.
Через секунду звонок со свистом летит в широкое лицо солнца, потом, отчаянно звякнув, зарывается в песок. Повторяя вчерашнее, свистят суслики.
***
Георгий Никифоров. Художник: Юлий Ганф. Публикуется по журналу «30 дней», № 11 за 1929 год.
Из собрания МИРА коллекция
