«Молодые». Семён Подъячев

Дверь в помещение Хорошаровского Вика, по случаю трещавшего на дворе здоровенного мороза, захлопывалась посетителями особенно плотно, и каждый раз, как кто-нибудь отворял ее, прилипшую к косякам, струя холодного воздуха белым клубом врывалась в помещение Вика и медленно расползалась по загаженному, затоптанному, давно немытому полу.

В помещении было полутемно от замерзших окон, дуло от них, и все предметы плакаты на стенах, портреты вождей, черный с разбитыми стеклянными дверками шкаф, груда каких-то в синих обертках тетрадей на подоконнике, — все это глядело так, как будто бы сильнейшим образом перезябло, затосковало и скорчилось.

Весь состав работников Вика был в сборе.

Предвик, секретарь, два писаря, налоговый стол, Загс.

Все молчали, каждый уткнувшись в свое дело, и все были недовольны тем, что приходилось сидеть здесь и работать в то время, когда все остальное население праздновало настоящее, «наше», а не «совецкое», рождество Христово, по старому стилю.

В полутемном и особенно неуютном углу, около входной двери налево, стоит покрытый черной старой клеенкой стол, над которым на бревенчатой стене приклеена бумажка с крупной надписью «ЗАГС» За столом сидит с покрасневшими пальцами на руках «заведывающий», пожилой, начавший седеть, какой-то белесоватый, подслеповатый, похожий на слегка оттаявшего и немного «тронувшегося» судака, с очками, которые растопырились, как клушка на цыплятах, по щекам и носу. Наклонив голову на левую сторону, он усердно пишет.

С улицы глухо, сквозь двойные, замерзшие рамы слышен колокольный звон. Это звонят к началу обедни. Круглые часы на стене показывают черной, немного погнутой стрелкой десять и, точно неожиданно проснувшись от крепкого сна и испугавшись, торопливо, часто бьют указываемое стрелкой число.

В помещении молчание нарушается иногда кашлем которого-нибудь из работников и сердитым плевком на пол.

Но вот входная дверь, прилипшая к косякам, кем-то дергается снаружи несколько раз под ряд и, наконец, после усиленного дерганья, чмокнув, точно кто-то неожиданно и сладко поцеловался, отворяется, и в помещение Вика, переступив порог, в нахлобученной на самые уши шапке, входит с заиндевевшей бородой и усами гражданин, а за ним следом закутанная шалью, видны только глаза, гражданка.

Войдя, они оба остановились у порога, и он, сняв шапку, а она, развязав шаль, начали шарить глазами по углам, ища богов, но, не найдя таковых, помолились на висящего в рамке за стеклом высоко под самым потолком, неизвестно зачем сюда попавшего Демьяна Бедного.

— Здравия желаем, господа начальство! — поклонившись общим поклоном, сказал осипшим голосом пришедший гражданин. — С праздником!

Ему никто ничего не ответил.

— К вашей милости пришли вот, — немного помолчав, сказал он опять.

— По какому делу? — отрывисто, точно старый бульдог тявкнул, спросил ближе всех сидящий к вошедшим Загс.

— Нащет того-с, — начал, как-то чудно пожимая плечами, точно его что кусало под рубашкой, и подскакивая на цыпочки, пришедший гражданин, — расписаться как бы нам. По совецкому спосыбу желаем без попа обвенчаться. Тоись закон приять.

— Жениться, стало быть, хочешь?

— Так точно. Вступить в брак.

— С ней, что ли? — опять тявкнул Загс, кивнув на пришедшую гражданку.

— Так точно, с ней.

— Тебя как звать?


— Мироном.

— По отце?

— Что-с?

— По батюшке, говорю, как?

— Миронов.

— Мирон Мироныч значит, а фамилия?

— Мокробородов.

— Когда родился? Лет сколько?

— Шестьдесят первый в начале.

— Та-а-к! Вдовец, что ли? Был женат?

— А как же. Неужели до таких годов дожил, а женат не был. Был. На трех был женат. Не так давно третья-то представилась. Лукерьей Минишной звали, царство ей небесное, пресветлый рай! На этой вот хочу, на четвертой в закон вступить. Я бы к вам, признаться сказать, не пошел, да нужда погнала: не венчает поп на четвертой. Говорит: «Нельзя. До владыки надо доходить». А у вас ишь, правда ли, нет ли, сто раз хыт кобеля с кем хошь обвенчают. Так вот: сделайте милость, обвенчайте, узаконьте. А за труды, пока что, позвольте поблагодарить вас двумя половинками русской горькой и бутылочкой, может быть, полезна супруге вашей, спотыкачем-с!

Он полез в карман полушубка, сперва в правый, и достал оттуда половинку, потом полез в левый и, достав оттуда тоже половинку, поставил их обе на стол. В заключение он вынул левой рукой из-за пазухи бутылку спотыкачу и, тоже водрузив ее на стол, сказал:

— Сейчас только в каперации был, взял. Свеженькое!! Вчера только привезли сорок ведер. Хватают нарасхват! Из рук у прикащика рвут православные для праздника христова. Кушайте на доброе здоровье!

Загс снял обеими руками с носа очки и, держа их в руках, уставился, прищурившись, очевидно, пораженный неожиданностью, на говорившего.

— Да ты что, с того света, что ли, прибыл? — спросил он.

Все остальные сотрудники побросали свои дела и тоже во все глаза глядели на говорившего с Загсом посетителя.

— Я говорю: откуда ты такой? — опять спросил Загс.

Спрашиваемый хотел что-то сказать, но его перебил предвик, крикнувший с места:

— Убери водку-то!

— Обирай со стола водку! — повторил это же самое Загс.

Посетитель опять хотел было что-то сказать, но, посмотрев на лицо Загса, глядевшего на него, видимо, испугался и поспешно спрятал обе половинки и спотыкач опять туда же, где они были.

— То-то вот, дурья голова, — пробурчал Загс и, помолчав и надев снова на нос очки, обратился к молчаливо стоявшей женской фигуре и спросил:

— Ты кто такая? Как звать?

— Улитой-с! — бойко и как-то вся дернувшись, звонким голосом ответила фигура.

— Сколько лет?

— Пятьдесят седьмой с Кирика-Улиты пошел.

— Гмм!! Чем занимаешься?

— На пенсии живу. Пенсию получаю.

— Это за что же?

— Как бывший трудовой элемент.

— Они-с, вступился в разговор пришедший с ней гражданин, указав на нее почему-то не указательным пальцем, как это и водится, а как-то чудно согнутым большим, — не нашей волости. Они женщина с образованием. У покойного вдовца священника, царство небесное, у отца Федора двадцать пять лет без малого выжили, заменяя его духовной особе умершую от родов матушку попадью. А теперь, благодаря совецкой власти, пенсию им положили. Выхлопотали они в городе по знакомству да свидетелей подыскали из стоющих православных граждан, подписали они бумагу, показав, что они, тоись Улита Ивановна, действительно были трудовой элемент у священника отца Федора, в продолжение многих лет експлатированы им, тоись отцом Федором. Ну и положили им за труды пенсию. Получают теперь восемнадцать с полтиной кажный месяц. А я вот, сделавшись, по воле царя небесного, посля третьей супруги своей вдовцом, и облюбовал их-с. Они человеки свободные и я тоже. У меня дом полная чаша и сичас мы занимаемся делами спикуляцией и, между прочим, по угольному делу, а детьми меня господь от всех трех жен только и наградил одной девицей ог второй супруги нашей, Матроны Павловны, да и та, впав в постыдное прелюбодеяние с одним господином, приехавшим на дачу, затяжелев, родила и, будучи от меня проклята и прогнана, извиняюсь за грубое выражение, издохла где-то, как мне передавали добрые люди, без покаяния в Москве на Хитровке, в трущобе.

Он перевел дух, достал из кармана синий платок, встряхнул его, высморкался, убрал опять и продолжал:

— Оба мы по обоюдному согласию нашему желаем вступить в брак. А так как по священному церковному закону в четвертый раз не имею права венчаться в храме, как уже мною и говорено, то и решил поступить по совецкому способу, надеясь, что господь, видя мою душу и желание жить в законе, простит мне мой грех и не осудит таковый мой, извиняюсь, можно сказать, собачий брак. Оба мы, хотя и в годах, но еще в силе и соках-с и, можно сказать, не перестарки какие-нибудь. Почем знать: может господь благословит наш брак и ложе нескверное. Может они (он опять указал пальцем на фигуру) затяжелеют, понесут и подарят меня дитей. Из священного писания вот, ежели потрудитесь припомнить, как престарелая супруга от престарелого же супруга... как его, дай бог память, святого-то звать, не припомню. Жену-то, помню, Сарой звать, а его — хоть убей забыл. Так вот эта самая Сара, из еврейской нации, она между прочим, можно сказать, старуха столетняя. И то, по желанию господа, затяжелела плодом, а ведь мы оба, повторяю, не перестарки. Мы еще можем. Так ли я выражаюсь, Улита Ивановна? —обратился он к женской фигуре.

— Так. Начисто справедливо. Я во всем с вами согласна! — заговорила, точно сечкой капусту в корыте зарубила, фигура. — Мы всё, господа товарищи,— продолжала она, с ними обдумали. Я пенсию получаю за свой бывший експлататарскай труд с покойным благодетелем иереем отцом Федором, а они, талант у них от природы и от Исуса Христа спасителя нашего, в которого мы, извините, верим, в спикуляцию и по угольному производству. А без женщины они не могут существовать. Не ангелы бесплотные, не святые угодники, не перестарки. Я женщина образованная и могу даже с господами говорить, а от сиволапых мужланов, от невежев отстраняюсь и презираю. Приданое у меня есть. Запасено кое-что. В тягость мужу не буду, а, наоборот, буду верная подруга в жизни.

— А это для нас пуще всего! воскликнул гражданин, — пуще всего-с! — повторил он. — Верность, неизменность!!! А ежели, спаси царица небесная, продолжал он, с нашей стороны будет замечено, что вы, Улита Ивановна, предпочтете другого и разделите с ним ложе, как перед истинным говорю, ра-а-стер-рзаю!!!

— Будьте покойны, Мирон Мироныч, будьте покойны! Ничего подобного не произойдет.

— Пре-е-дупреждаю! опять повторил жених.— Пре-ду-преждаю. В виду того, что мы с вами, поймите это хорошенько, не перестарки, а враг силен. Имейте это в виду.

Он пристально посмотрел на нее и обернулся к Загсу, который поверх очков с разинутым ртом глядел на них.

***

Семён Подъячев. Публикуется по журналу «Красная нива», № 27 за 1927 год.

Из собрания МИРА коллекция