Воды волжские
Текст: Ник. Смирнов
Фото: Ю. Еремин
Публикуется по журналу «30 дней», № 7 за 1929 год. МИРА коллекция
***
Вечером в пароходной рубке долго играли на рояле, — что-то грустное, степное, молдаванское, — и долго пели внизу на корме деревенские девицы, скромно и просто повязанные белыми ситцевыми платочками.
Солнце опускалось в лиловые облака, розово и мягко золотило волжские равнины, бледно озаряемые огнями тихих сторожевых бакенов. Навстречу пароходу изредка попадались быстрые и зыбкие лодки. По берегам кое-где сияли рыбацкие костры. Дым от костров высоко поднимался легкими, пепельно-голубеющими столбами.
Вечер был тихий, сухой и теплый...
Тепла была и золотисто-месячная ночь, вспыхивающая алмазными зарницами чудесно пахнущая водяной свежестью и мятным сеном, рассыпанным в широких лугах мглистого левого берега. Пароход, осторожно пробирающийся среди каменно-моховых гряд и песчаных отмелей, протяжно гудел, порывисто вздрагивал, резко светил с высоты капитанского мостика огнистым и острым топазом. На мостике, около огня, часто появлялся спокойный человек в пикейной фуражке и широком траурном плаще, что-то командовал в медный рог, глухо переговаривался с лоцманом, недвижно сидевшим за огромным рогатым колесом, и зорко слушал отрывистые оклики матросов, опускающих в туманно бурлящие волны длинный, цветистый шест:
— Вос-семь!
— Семь с чет-вертью!
— Шесть!
Голоса матросов звучали тревожно, и все чаще, все глуше становилась в знойных пароходных недрах порывистая и заглушенная дрожь. Но по-прежнему хорошо было бродить по безлюдной палубе в сухой и душистой полумгле, под поздним месяцем, смугло меркнущим на юге, под неяркими летними звездами, осыпающими речную даль пыльным разноцветным бисером...
И несравненно-радостно было увидеть постепенно прозрачнеющие берега, лимонную розовость на востоке, туманные березовые перелески, душисто забрызганные серебряным холодком росы. За лесами, в деревнях, пели третьи петухи. Где-то негромко наигрывал пастух на берестяном рожке. Просыпались черемуховые чайки на похолодевших песках. Тонко и звучно высвистывали угольные кулики, быстро скользящие над зеркально-лазурной рекой.
Пароход, миновав отмели и перекаты, крепко и гулко, с прохладно-звенящей и ровной силой, бил плицами, — за пароходом широко стлались молочно-вскипающие волны, тонко и зыбко посыпанные маковым румянцем зари.
Солнце всходило безоблачно. День начинался тихий и жаркий.
***
Как всегда в дороге, уснул неожиданно, засмотревшись на тюлевую занавеску, опалово прохваченную поднимающимся солнцем. А через два часа проснулся совсем свежим и бодрым, с восторгом увидев за окном каюты все те же, теперь уже золотые, волжские зеркала, рыбацкие избы на берегу, стайки чаек, провожающих пароход тихими скитальческими криками, и голубого матроса с литыми, опаленными руками, неторопливо поднимающегося на мостик, где ослепительно сверкает медный, изогнутый рог цвета подсолнечника...
Новое утро — на воде, на озаренной пароходной палубе, по-морскому заставленной глубокими камышевыми креслами!..
Расчищенная, влажно-лоснящаяся палуба еще безлюдна, еще сонно колеблется в окнах мутный тюль, но внизу, на корме, уже перезванивают закопченные, смоляные чайники, и с домовитой озабоченностью крякают утки в просторной тростниковой корзине, туго прикрытой сизой вощеной парусиной.
Кипарисово-смуглая цыганка, в радужной ситцевой кофте, в легких стеклянных бусах и оловянных перстнях, забавляется со своим ребенком, курчавым, изумленным мальчиком, — то ласково бьет его по губам, то, поднимая, неторопливо раскачивает на руках, смеется, — приговаривает, охорашивает и убаюкивает. Чернобородый мужик, похожий на Пугачева, лениво позевывает, лениво развертывает щегольской замшевый кисет и щурясь слушает долетающий с берега хрустальный звон кос, особенно приятный в этот ранний, росистый час. Девицы, певшие вечером тихие песни о летних зорях, об уходящей молодости, пьют чай из широких расписанных кружек, вынимают из полотняных страннических кошелок черный хлеб, круто посыпая его сыроватой кристаллической солью.
И — не устанешь смотреть на проходящие мимо берега, еще беззаботно залитые солнечным теплом...
По берегам тянутся огромные, песчано-огнистые фабрики, длинные рабочие поселки, стройные и строгие дома с венецианскими окнами, — и каменные шахты, в глубине которых таится золотистый гравий и драгоценный фосфорит.
Фабрики и шахты молчат, — сегодня воскресенье, — но в поселках уже заметна жизнь: видны проходящие люди, долетают звонкие и торопливые голоса.
В летние праздничные дни люди из рабочих поселков с утра уезжают в экскурсии на быстроходных моторных катерах, на маленьких дачных пароходах, — рассыпаются по зеленым берегам, кирпично опаляются на солнце, беря у него успокаивающую теплоту, а у воды и леса — их благоухающую свежесть.
Уезжают они и сегодня, — мимо парохода легко проносится нешумно бурлящий мотор под малиновым флагом, переполненные белыми, розовыми чесунчевыми косоворотками и брусничными девичьими косынками, мягко падающими на открытые загорелые плечи. С мотора машут платками, что-то кричат...
Машут и из окон стоящего в стороне от фабрик старинного дома, похожего на рыцарский замок, — там, на балконах и в парке, уже бродят рано проснувшиеся люди, — все те же рабочие, отдыхающие под бальзамическими липами от стального треска станков и иссушающего жара грохочущих печей, сверкающих страшным рубиновым расплавом.
Фабрики, проходящие по берегу — путь к старому уездному городу, туманно и млечно белеющему впереди забытыми купеческими домами, лучисто горящему ожемчуженными крестами старинных церквей...
Не доходя до города, пароход останавливается у нефтянки, жадно вбирая потоки мазута, с переливным шорохом струящегося в глубину его жарких, спокойно вздыхающих недр.
Приказчик, следящий за наплывом нефти, молодой парень в канареечной рубахе, неторопливо поигрывает серебряно-ржавой цепочкой часов. Молча отдыхают на борту матросы. И далеко-далеко разносится всхлипывающий гул поезда, расстилающего за собой ватные облака розовеющего дыма.
В городе, на пристани — деревянный гром сходен, беспокойная толчея, заспанные лица грузчиков — огромных мужиков с мешками на головах, напоминающими шали бедуинов, — и сложно-уездный запах изюма, дегтя, смолы и миндаля. Около пристани дремлют на козлах разъезженных старомодных тарантасов иконописно седые извозчики в байковых армяках, опоясанных тяжелыми поясами с нарядным набором. Бабы в гороховых кофтах продают неизменную печенку и румяно-вскипяченное молоко. На горах, на бульварах, недвижно и пышно зеленеют ветвистые березы, источенные блеклыми вензелями. Шумно кричат грачи.
Там, на горах, резко белеют разметенные, расчищенные улицы, сладко пахнут тополевые сады, глухо воркуют голуби, и деревенски-хлопотливо кудахчут куры по сухим навозным дворам.
В этом городе есть древнейшие бревенчатые часовни, упоминаемые в сохлых восковых летописных пергаментах, есть рыбацкая слобода «Беловская», названная так по имени князей Бельских, владевших когда-то, в исходе XV века, этим богатым волжским городом, не раз погибавшим под пеплом широких татарских костров.
Название города: Кинешма — напоминает о финско-мерянской старине, о людях с раскосыми глазами, можжевеловыми луками и тяжкими колчанами, о первобытных лесах, где спокойно паслись голубые, златорогие лоси. Народное предание относит, однако, слово «Кинешма» — «кинешьмя», к временам Разина, считая, что именно здесь была брошена в Волгу пленная персиянка, юная девушка в легких шароварах из малинового шелка, в тончайших и нежащих шарфах, пахнущих солнцем, жасмином и розами.
Кинешма — один из самых шумных городов среднего Поволожья: город сплошь окружен фабриками, соединен железной дорогой с Москвой, имеет несколько американски оборудованных паровых мукомольных мельниц, зыбко отраженных в реке, по которой безостановочно снуют длинные ходки, похожие на индийские пироги.
Мельницы недалеко от пристани. Сегодня они, как и окрестные фабрики, глубоко и спокойно молчат. Около них нет ни вагонов, груженных слежавшейся бронзой ржаного зерна, ни «аржанушек», — так называют на Волге девиц, разгружающих хлебные вагоны, — ни рабочих погрузчиков, пышно обсыпанных мукой и странно похожих на рождественников — дедов в плюшевом ватном серебре.
Зато на берегах много рыбацких лодок, — на лодках торгуют матово-голубой, остроголовой стерлядью, колючими, копьехвостыми ершами и радужными окуньками в витых изумрудных перстнях. В городе уже начинается шумный праздничный базар, — над базарной площадью весь день будет стоять смутный шум криков и звона, весь день будет по-летнему мирно пахнуть огурцами, колесной мазью и клеверным сеном.
Вечером на заре, — летняя волжская заря сияет долго, нежно и грустно, — весь город будет отдыхать на бульваре, среди старых лип, под которыми разбросаны узкие откидные скамейки и голубино журчит фонтан — струя прохладной воды, падающей в гранитную чашу из тонкогорлого рога, щегольски вскинутого шотландским пастухом в широкополой шляпе. Вечером в аллеях бульвара появляются и «молодые люди», называемые здесь «сердцеедами», с тонкими, лакированными ореховыми тросточками, закинутыми на плечо; и девицы в белых летних платьях, просторно повитых широкими синими поясами; и мастеровые из под — горной слободы, — курчавые парни в траурных морских штанах и полотняных рубахах, расшитых пурпурными петушиными гребешками; и отживающие, уходящие старики, когда-то «ворочавшие миллионами», в поблекших бархатных фуражках и старомодных сюртучках, тонко усеянных перламутровым нафталином.
Кинешма — один из классических купеческих городов среднего Поволжья.
Здесь, на бульваре, не раз сиживал А. Н. Островский, думавший о древнем «воеводе», слушавший старинные рыбацкие песни, звучавшие за рекой, в тишине и покое зреющих ржей, и с улыбкой смотревший на проходящих мимо осанистых, горбоносых великанов в мятых сапогах «бутылками».
Недалеко от Кинешмы, в заволжских полях, среди древних цыганских дорог с дотлевающими голубцами, некогда могильно озаряемыми коралловыми лампадами, есть усадьба, принадлежащая Островскому, — старый дом с колоннами и старый сад, где зорями осторожно и влюбленно воркуют палево-смуглые горлицы. За усадебным садом — село, церковь, погост, заросший жимолостью, вязом и калиной. Там, на простом сельском погосте — и могила замечательного русского драматурга, надолго сохранившего в своих творениях бытовой уклад почти целого столетия.
В Кинешме, как и во многих приволжских городах, где чувствуются следы этого уклада, еще заметны люди прошлого, но все это-только последние отблески отгорающего заката.
На волжских берегах, залитых раскатистыми песнями и звенящих грохотом машин, тепло, близко и радостно ощущается новая молодость. Волга, река бурлацких слез и казацкой удали, становится рекой великого, созидающего труда.
***
Лет пятнадцать назад жители приволжских городов удивленно смотрели на быстро бегущий по синим волнам «казенный пароход», по бортам которого стояли, картинно опираясь на поручни, бритые и презрительные люди в клетчатых жокейских панталонах, в кирцично-багряных крагах и плоских грифельных кепи, мягко шелковеющих на солнце.
Люди отрывисто переговаривались между собой, покровительственно улыбались и, крепко прижимая к глазам огромный зеркально-глубокий бинокль, наводили его на тихие русские берега, дремотно лежащие в вековом солнечном забвеньи.
Волгари, следившие за пароходом с гор, откосов и бульваров, спрашивали друг друга:
— Это что, князя какого везут, что ли?
— Нет, не князя, — степенно отвечал какой-нибудь бородач, опирающийся на рогатый можжевеловый посох, — это иностранцы едут...
— Чего ж им у нас надо?
— Они едут смотреть не просвещённую Россию.
Иностранцы, с любопытством осматривая в бинокль пасторальных «пейзан» в барашковых шапках и босоногих баб с покачивающимися коромыслами, удивлялись лесным равнинам, их несметным древесным богатствам, ждущим пилы и топора, а некоторые из них втайне восхищались заповедной тишиной, напоминающей о временах Гостомысла, о великой и баснословной Татарии...
Теперь они снова удивляются — и алым флагам, просторно веющим над старинными дворянскими усадьбами, превращенными в дома отдыха, совхозам и колхозам и обилию молодежи с кофейными мускулами и радостно-строгими энергичными лицами, и шуму пристаней, и столь быстрому, полноценному оздоровлению транспорта, разрушенного тяжкими бурями войн.
Иностранец, едущий на нашем пароходе, пожилой немец в профессорских очках и гелиотроповой пиджаме с гусарско-венгерскими прошвами, неотрывно смотрит на белый утренний город, на берега, заваленные товарами, на быструю и ловкую работу крючников, размашисто переносящих какие-то огромные тюки, — он внимательно замечает каждую мелочь, деловито занося «заметки» в записную книжку, чешуйчато оплетенную мягким оранжевым сафьяном.
***
Пока пароход стоит у пристани, — он стоит около двух часов, — просыпаются все пассажиры. Неторопливо выходит на палубу, жмурясь от бьющего в лидо солнца, волжанин-трестовик, рабочий-металлист в русской рубахе с отпахнутым воротом, с выбритой, колко-розовеющей головой. Недвижно отдыхает в откидном кресле красный командир-кавалерист. Неторопливо проходит по коридору похожая на гречанку женщина с рубчатым мохнатым полотенцем, небрежно переброшенным через плечо. Прелестная девочка в сиреневых трусиках бросает низко кружащимся чайкам крошки хлеба, радостно выговаривая:
— Хоп-на!
Провинциальный юноша-актер, безукоризненно завязавший мотыльковый муаровый галстук, пьет лимонно-багряный чай, лениво перелистывая переводный роман и часто взглядывая на корму, — туда, где стоят обнявшись две девушки-второступенки в прохладных белых платьях, в детских голубых носках и мягких античных сандалиях.
Вот шумно рассаживается на палубе «воскресная компания», мужчины в пикейных кителях и легких альпаговых пиджаках и смеющиеся женщины в «таких коротких юбках, как будто их подрезали им в наказание за нескромный образ жизни». Они едут до ближайшей сельской пристани, везут с собой удобные чемоданчики из крокодиловой кожи, наполненные вином и бутербродами, — едут на пикник, на прогулку... Они возвратятся обратно глубокой ночью на дачном пароходе, набрав огромные охапки цветов и остро надышавшись «сельским воздухом», особенно вкусным в соединении с колючим коньяком и полынно-горькой рябиновой настойкой...
***
Есть особая приветливость, особая, успокаивающая тишина в этих сельских пристанях, одиноко ленящихся у крутых и гористых берегов, запорошенных розовыми, белыми и фиолетовыми цветами.
Пароход останавливается здесь всего на несколько минут, — порывистые и торопливые свистки гудят один за другим, перекатываясь над рекой, звуки гармоники, размокшие канаты, только что брошенные с парохода, опять тяжело шлепаются в искристую, пенистую воду, и пристань мгновенно отплывает назад, прощально и тихо веет бледно-огнистым флагом на маковке тонкой, картинно-склоненной мачты.
Босоногие деревенские девочки с радостно изумленными глазами продают на пристани некрупную, смугло перезреваюшую лесную малину в плетеных берестяных корзинах и луговые цветы, перевязанные тонкими ситцевыми лентами, — клейкую розовую дрему, снежные ромашки, тихую поникшую смолевку, крепко и сладко пахнущую после заката, когда над ней вьются туманные ночные бабочки, и прелестную звездчатку-маленький и нежный цветок, подобный крошечной сказочной чашечке из розовеющего мрамора.
Чашечки цветов пахнут благодатной полевой сушью, ягоды — мятной прохладой лесного родника, и этот волжский запах дает особенно глубокое ощущение ароматного и солнечного лета.
Волга течет здесь неровно, излучинами.
Пароход, переменно озаряя солнцем свои людные борта, идет чуть танцующим ходом, то тесно приближаясь к луговому берегу, на котором широко раскинуты тенистые рыбацкие тони, то плавно скользя по середине реки, между выкошенных, болотистых островов, переполненных чайками, утиными выводками и крупными длинноклювыми куликами, грустно рассыпающими свой вековечный стон над хрустальной тишиной затонов.
Совсем близко проходит бревенчатая островная караулка под черепахово-черепичной крышей. Около нее сидит дряхлый дед, плетет лапоть, — вероятно, и он, отживший почти целый век, смотрит на озаренную реку и белый пароход с радостью и восторгом, мысленно благословляя простое и огромное человеческое счастье — видеть чудесный летний мир, дышать солнцем, водой, травами и цветами.
Впереди, за островами, — широкий светоносный простор, шумно хлопающие буксиры, стройные барки, те, что называются тихвинками и расшивами, с расписными бортами, —на этих бортах словно опочила побледневшая радуга, — и шаткие плоты, на которых резко и ярко краснеет кумачная мужицкая рубаха.
Плоты, следы и память старой Волги, тянутся мимо нашего парохода с ленивой, покачивающейся неспешностью. Плотогонщики, чумаки Поволжья, варят, сидя на бревнах, скудную уху из окуней, смотрят прищурясь на тихую сиренево-дымящую «теплинку». «Теплинка» сияет бледно и тускло. Вечером, когда плотогонщики негромко запоют песню о родных лугах, она крепко и ярко запунцовеет, — будет дрожать над речной равниной, как затерянная пловучая звезда...
До вечера еще долго, — еще жарко греет солнце, высоко стоящее над лесами, — но с реки уже тянет легкой, особенно приятной свежестью, чуть охлаждающей лицо.
Сухо дует ветерок с юга, — мягко рябит реку, миндально пахнет ромашками, играет кисейными шарфами двух девушек-подростков, пьющих чай с домашними коржиками и калачами. Разговорившийся с ними актер все позирует, — прикрывает карие глаза, по-женски кокетливо оправляет волосы, улыбается деланной любезной улыбкой.
Они смеются непринужденно и весело.
Пятилетняя девочка все забавляется с чайками. Чайки, опьяневшие от солнца, вьются почти у самых поручней, метко ловя крошки хлеба и чуть трепля поджатыми сургучными лапками. Трестовик, блестя глазами, разговаривает с бритым человеком в васильковой матроске о производственных совещаниях и задачах самокритики.
И все проходят мимо приволжские деревни и села, мелькают стада на перекатах, виднеются кое-где купальщики и купальщицы, густо бронзовеющие на солнце, и стеклянно дымится впереди волжский простор.
***
Начинаются огромные, все еще «дремучие» леса, уходящие на север, к Макарьеву и Ветлуге, — изумрудные боровые чаши, розовые брусничные болота, туманно-синие заросли гонобобеля, — и пахучие березовые перелески, где по-прежнему во множестве сохранились и великолепные тетерева с рябиновыми бровями, и золотисто-табачные рябчики, напоминающие своим музыкальным свистом далекую и нежную свирель.
Среди этих лесов катятся, играют впадающие в Волгу прохладные, прозрачные, слезно-чистые реки: Желвата, Мера, Кистега и Унжа. Летом над ними стайками носятся верткие чирковые утки, высоко стынут, хищные длиннокрылые ястреба, а зимой воют седые метели и пушечно гудят морозы, украшающие леса мохнатыми кружевами фарфорового и алмазного инея, лучисто и дивно горящего под солнцем, напоминающим старинный, затерянный щит.
Зимой по лесам скорбно воют бродячие волки, петлисто вьются несметные звериные следы, бодро, серебристо-сухо стучат топоры и настойчиво ноют пилы, валящие в снег розово-голубые сосны, ванильно пахнущие смороженной смолью.
На берегах этих рек заготовляются дрова для промышленной Иваново-Вознесенской губернии.
Поздней осенью, по пороше, сюда приходят ветлужские и галичские мужики в ушастых скандинавских шапках, в оранжевых овчинных тулупах, пещерно-древне живут в зимницах и сторожках, на утренней заре уходя в ледяной лес, а на вечерней — возвращаясь к скудным кочевым очагам, горько дымящим талой томительной хвоей.
Глухая лесная зима тянется долго — зато особенно хороши бывают первые весенние дни, когда усталый дровосек, сбросив тулуп, жадно греется на припеке, с улыбкой слушая ленивые крики петухов в недалекой деревне. Весной в этих лесах гулко токуют глухари и тетерева, задорно трещат дрозды, сладко и весело заливаются несметные певчие птицы, и великолепно, с играюще-дикой силой, бушуют реки, уносящие в Волгу свои раскрошенные лимонные льды, застывающие среди сосен опалово-мутными зеркалами.
Весна — самое тяжелое время для лесных рабочих: начинается пора отгрузки дров, шумная пора сплава, — над речными берегами и днем и ночью стоит хлопотливый и возбуждающий гул. В этом гуле опять чувствуется отдаленное эхо пещерного человека, с радостным криком добывающего заповедное огниво для своего глиняного очага. В то же время в этом шумном труде — в широких бросках грузчиков, в ловкой и горячей быстроте спешащих людей с дровяными вязанками на спине — проступает былинно-новгородская романтика удали и силы.
Но понемногу все это заменяет истинно заповедная мощь машины, завоевывающей и лесные берега глухого Заволжья.
Нынешней ранней весной, по-прежнему сиявшей небесной лазурью и речным разливом, на берегах Желваты, Кистеги и Меры, где встарь обитали «отцы-пустынники» в сизых лосиных шкурах, раздавался, наряду с визгом пилы, великий вой и хлип стального чудовища, дышащего стремительным масляным жаром. Над реками воздвигаются легкие, стройные и крепкие понтоны, на берегах — железные шатры и вышки, похожие на каменные холмы древних поволжских кремлей с траурными бойницами. Это строются пловучие и береговые элеваторы, увеличивающие пропускную способность рек, удешевляющие стоимость работ и предельно облегчающие тяжелый и напряженный человеческий труд.
Дроворубы из ветлужских и галичских деревень, отдыхая в праздничный день на разостланном тулупе, с удивлением смотрели сквозь приятный махорочный дым на эти вырастающие громады, а какая-нибудь ветхая старуха, — «Шутиха» или «Шанка», — идущая, по следам предков, на богомолье, к «чудотворной иконе», еще хранимой в лесной глуши, глубже опускала на слезящиеся глаза черный полушалок, стараясь держаться подальше от этих «недобрых мест». Позднее, когда совсем сошли снега и пролетели на север гуси, несущие на крыльях цветистое тепло Судана, сверкающие машины наполнили лесную тишину непрерывным металлическим звоном.
И ровно слились с их звоном веселые свистки и сипящая дрожь паровоза, дымно бегущего по осиновым просекам, по свежим вырубкам, среди туманных болот, струисто отражавших зыбкие вагоны, заваленные пахучими березовыми дровами...
Волжская старина стремительно исчезает.
Погибает наследье дедов. Новый человек, пришедший сюда с талисманом науки и воли, не склоняет покорную голову перед затаенными богатствами земли, якобы зачарованной купальскими огнями, а твердо, как хозяин, извлекает их из холодных глубин при помощи певучей кирки и рокочущей машины. Машина появляется и над речными просторами, и на знойных полях, где зреет шуршащая рожь, далеко раскинутая пышными леопардовыми мехами. Новые железные дороги, — раскатистые поезда, проносящиеся в полях и лесах, — вытеснят со временем и одинокие обозы, морозно скрипящие на зимнем рассвете, и шаткие плоты, плывущие по голубым волжским волнам...
***
Среди волжских преданий, навсегда успокоенных в восковых усыпальницах летописей, есть предание о поездке суздальского князя Юрия II Всеволодовича в 1228 году.
Князь, во время ночлега, увидал, будто бы на волжских холмах, против устья, Унжи, образ Георгия, покровителя бранного меча и перед ним — бледную схимническую свечу.
Проснувшись, князь приказал на этом месте «лес сещи» и возвесть город, который, по имени его, был назван Юрьевцем Поволжским.
Юрьевец, к которому мы подплываем в сумерки, — самый древний город на среднем Поволжье, самая старая крепость. Юрьевец — зеленая колыбель тех лесов, где до самой революции хранились сосновые скиты и обители, так хорошо изображенные Мельниковым-Печерским. Кстати, все герои Мельникова-Печерского были взяты из жизни, — он даже не изменял ни их имен, ни их фамилий: многие старики еще помнят, — по рассказам своих отцов, — и Потап Максимыча Чапурина, и мать Манефу, и кудрявого Алексея, похожего на старинного гусляра. В юрьевецком крае было сильно развито старообрядчество.
Здесь дремуче обитали осанистые «полотняные короли», целые ночи простаивавшие перед серебряно-бриллиантовыми образами, перебирая дорогие жемчужные четки и с гордой покорностью опуская на вышитый фиолетовый атлас седую, апостольски расчесанную голову, — и издавна, жили здесь задумчивые рыбари, осенявшие себя на солнечном восходе корявым двуперстным крестом.
Уездный Юрьевец по сравнению с Кинешмой совсем глухой город: те же белые дома, заросшие сиренью и яблонями, те же пятнистые козочки с бубенчиками на шее, но над всем этим — пыль затишья, глубокий и тихий сон вишневого Миргорода.
Отсюда далеко до столицы, — особенно зимой, когда, как и сто лет назад, тонконогие волки появляются под самыми окнами, — далеко и до губернского города, непрестанно воздвигающего новые фабричные корпуса на своих людных и шумных окраинах.
Немудрено, что в Юрьевце особенно сильно наследие прошлого: веселые святочные маки, — последние отзвуки «Царя Максимилиана» и «Лодки», — перехожие калики, поющие у праздничных церковных врат о Лазаре и Марии Египетской, свадьбы с трехдневной пляской, и поездки на ошалелой тройке, бешено летящей в ажурной пене и разливно звенящей колокольчиками под пьяный, разгульный позыв:
— Над-дай, соколики!..
Железная дорога, о которой уже давно мечтают юрьевчане (и которая когда-нибудь, конечно, будет проведена), преобразит этот поволжский Миргород, влив в него родники рабочей силы, оздоровляющие биение огромного фабричного сердца.
И радостно думать о том времени, когда за городом, в туманной и блеклой дали, впервые сверкнут три гранатовых огня и гулко польется, все приближаясь и учащаясь, крепкая дрожь стальных колес, остро и резко сеющих вокруг звездные огнистые брызги...
Юрьевец пропадает в сумеречной мгле.
Мелькает, теряясь в лесах, тихая Унжа. По Унже, с мотыльковой быстротой, скользит маленький розовый пароход. Яблочно обозначается за лесами теплый и грустный цыганский месяц. Низко висит засвежевшее солнце над земляничной водой. Задремавшая на волнах чайка кажется лилией. Призывно, по-степному, ржет лошадь в лугах. Слабо долетает деревенская песня.
Вечер, как и вчера, тих, сух и покоен.
Тиха будет и ночь, ласково убаюканная ровным рокотом шлиц, искристо расплескивающих лазурно-седые волны, золотисто осыпанные зыбкими ракетными огнями отраженно-разбитого месяца.
Всю ночь будет звенеть в каюте деревянное решетчатое окно, напоминающее, — сквозь прозрачный сон, — о свежести воды, о месячных берегах, о новом росистом рассвете, о светоносном солнце, лучисто кропящем холмы и башни чудесного Нижнего-Новгорода, города — витязя, сторожащего древние пути — к великолепно-шумной столице и азиатски-дремотному Каспию...
