По воздушным путям

Текст: Вера Инбер
Фото: Р. Кармен
Публикуется по журналу «30 дней», № 10 за 1926 год. МИРА коллекция

***

В нашей обыденной жизни с каждым годом, с каждым месяцем и с каждым днем пассажирские самолеты отвоевывают себе прочное место.

И скоро придет момент, когда современным путешественником будут осмеяны пароходы, паровозы и автомобили, как «старые калоши». Но пока воздушный пассажир еще не совсем привык к воздушной стихии: он робок, он неловок, ему многое еще кажется необычайным. О воздушном путешествий в наши дни рассказывает в своем очерке Вера Инбер.

***

Обычно при отъезде бывает так: суета вокзала или порта. Град людей и чемоданов, согнутые спины носильщиков, грузная кладь, грузные движения, вся тяжесть земного притяжения, которую нужно преодолеть, расценить и уложить. Затем гудки, запахи угля или нефти, пространства, заполненные людьми. И медленное отчаливание или неторопливый сначала бег колес. Настолько неторопливый, что долго еще видна рука, машущая прощальным платком. Так есть или, вернее, так было. Потому что сейчас уже народились на свет новые проводы и новые прощанья: воздушные.

Кажется, что аэроплан это нечто спортивное, опасное и необычное. Но вот в Москве, ежедневно в 6 часов утра, отлетает самолет Дерулюфта.

Самолет этот не спортсмен и не побиватель рекордов. Это обыкновенная рабочая машина с выносливой рабочей грудью. В ней уже почти нет праздничности, а только будни.

Но привкус необычности еще есть...

Необычно, например, то, что люди уезжают так рано. Обычно это происходит в более поздние и удобные часы. Здесь кроме соображений о человеческих удобствах есть требования, продиктованные воздухом. Вылететь так рано необходимо, чтобы вечером, между семью и восемью, быть уже в Берлине, лечь спать в немецком доме или пойти в кино, где все: и толпа, и кресла, и надписи — будут не такие, как в Москве.

***

Солнце встало красное и влажное, как яблоко в росе. Автомобиль пронес нас по спящей Москве. У вокзала полупроснувшийся трамвай Nº 13, выведенный из парка, дремал на рельсах. При въезде на аэродром мы показали пропуск, въехали и пошли по обнаженной сырой земле, такой отличной от бронированной почвы портов и вокзалов.

У ангара стояла маленькая кучка людей, человек в десять. Здесь были и уезжающие, и провожающие, и те, кто их обслуживал. Тишина этих проводов не нарушалась ничем.

Совсем близко поблескивал огромный «Дорнье-Меркюр», — тот, который полетит вскоре на Кавказ через горы, прямо через горный хребет, как настоящий орел. В глубине открытого ангара виднелся Фокер, который должен был лететь сегодня.

Но, пока все были заняты не им, а пассажирами.

Представители Дерулюфта со сложными значками на синих кепи и в высоких шерстяных чулках приглашали на весы отлетающих и по очереди взвешивали их. И люди становились на весы с несомненным чувством конфуза и боязни за свой вес: а вдруг они так растолстели на земле, что воздух не поднимет их.

Потом наступила очередь багажа. Легкие плоские чемоданы — это было все. Каждый имеет право только на десять килограммов. Так как таможен по пути не будет кроме Кенигсберга, где вещи будут осматривать уже немцы, то здесь их осматривают наши. Открывают плоский красный чемодан. Там все вещи плоские и легкие. Умывальные принадлежности из целлулоида, подушечка из резины, которая надувается, как детская игрушка.

А вот и книга для дорожного чтения. Роман на рыхлой невесомой бумаге и, очевидно, такой же по содержанию. Во всех смыслах «легкое чтение». Боюсь, что «Цемент» Гладкова, например, не годился бы для этой цели.

***

Просмотр кончился, стали выдавать паспорта. Самолет пятиместный, но отъезжало всего четверо: двое англичан из делегации, кинодиректор и член правления ВЦСПС.

Соответственно этому и паспорта были разные: два вишнево-красных английских, в твердой обложке и с 3олотым львом, и два скромных коричневых, советских...

Взяв Фокер за усы пропеллера и поддерживая за крылья, вывели его из-под крыши. Тяжело сдвинувшись с места, он покатился потом так стремительно, что едва не сбил с ног кинодиректора. Не сбил только потому, что по директоровой спине прошелся подвижной руль, который от толчка сам отвернулся. Но круглые роговые очки слетели, и одно стекло разбилось. Все произошло потому, что в отлете есть привкус необычности, потому что —воздушные пассажиры не совсем еще умеют отлетать.

Покуда разбивались очки и шли по этому поводу разговоры, что вот, хорошо, дескать, что это только руль, а не крыло, что человеческая голова вещь хрупкая и нужная, — в это время одевались летчик и механик. Оба немцы, оба высокие и оба не пожелали сниматься для журнала. Вот когда прилетим, тогда пожалуйста. — Ни за что не снимется никто из них перед полетом: плохая примета. Только если уж очень нажать на советского летчика, что неудобно, мол, что предрассудок это опиум, и т. д., — тогда он глядя в сторону, нехотя встанет перед объективом, как перед пулеметом.

***

Немцы залезли в бесконечные штаны, — такие высокие, что верхняя часть одежды казалась ничтожной. Все теплое, на каком-то мохнатом плюще, с енотовым воротником. Улыбнулись и полезли на свои места.

А внутри самолета пассажиры занимали свои. Каждому хотелось быть у окна. Хорошо, что их было четверо — и все преуспели в этом. Зато пятому пришлось бы затиснуться в середку. В хвост самолета положили чемоданчики. «Чистые пассажиры», — как выразился один дерулюфтчик, — включая и багаж весили 380 кило.

Нагрузка полная...

Один из англичан, седой и худощавый, без шляпы, в простом сером пальто типа Москвошвея, сел первым в плетеное кресло. За ним остальные. Так они просидят, обвязанные ремнями, до Смоленска, где будет остановка на 15 минут и где Дерулюфтом будет предложен им завтрак.

Потом они полетят до Кенигсберга.

Там будет пересадка в другую машину и, может быть, — обед, но уже за свой счет. А потом — Берлин...

Зажужжал пропеллер, и небольшая рыжая собачонка, очевидно видевшая уже не один десяток таких отлетов, благоразумно отошла, чтобы пропеллерным ветром не унесло ее к чорту на кулички. Крепко захлопнули дверцы: это ведь не трамвай. В трамвае и то неприятно вылететь на ходу, а здесь — говорить нечего.

Кинодиректор, косо глядя сквозь разбитые очки, закивал головой. На земле, высокая англичанка в кожаном пальто замахала рукой улетающим.

Одно мгновенье были они видны в тумане стекол. А потом Фокер, тяжело переваливаясь, как гусь, побежал по земле.

Сухая трава в панике пригнулась, щепочки, бумажки и прочая земная чепуха взметнулись от мощного воздушного тока. Солнце спряталось.

Осенний московский день отяжелел от близкого дождя.

В небо грифельного цвета стала уходить тяжелая точка. Ни догнать, ни воротить невозможно. А через две-три минуты небо уже было пусто, как аэродром.

Непотревоженные облака продолжали свое течение: самолет растаял в них, словно кусок соли в воде.

***

Тяжелыми крючьями подтянули друг к дружке двери ангара. Провожающие уехали.

Стало тихо и просторно... до девяти часов утра, когда будет время отлета в Киев и Харьков. Рыжая собачонка, очевидно, знающая все аэродромные порядки, как свои четыре лапы, зевнула и пошла отсыпаться до девяти часов.

Так, вероятно, отъезжали когда-то в почтовой карете, покуда не сменил ее стосильный локомотив с грозными глазами и голосом. Так отъезжали, покуда не понастроили вокзалов из стекла и железа, где людей так много, что уже не счесть слез и улыбок прощаний и встреч.

Так улетают сейчас на аэроплане, и я заметила, как седой англичанин поцеловал в щеку русскую женщину.

А потом вырастут воздушные вокзалы — тоже из стекла и железа. Десятки пропеллеров подымут настоящую бурю. Ветер от них потрясет железные скрепы. И в этом шуме и в этом ветре утонут слезы и улыбки прощаний и встреч.