Туда, где солнце
Текст: Сергей Ветлугин
Фото: С. Красинский
Публикуется по журналу «30 дней», № 5 за 1925 год. МИРА коллекция
***
Туда, где солнце... В Кисловодск, в Ялту, в Гурзуф, в Симеиз ежедневно увозят поезда из каменных раскаленных зноем мешков города: литейщиков, текстильщиков, рудокопов, наборщиков, рабфаковцев, вузовцев, — лето выдвигает на очередь работу по ремонту расшатанного работой организма, по восстановлению здоровья и изношенных сил трудящихся. «Даешь солнце: — Даешь покой! — Даешь отдых!» — Как на все эти законные требования ответила советская власть и как использовать предоставленные ею трудящимся «курортные» возможности — эти именно вопросы затрагивает в предлагаемом очерке Сергей Ветлугин.
***
Тяжелое наследие
В черных копотных цехах у плавкого чугуна, стали, у домен и мартенов, у свинцово-пыльных касс наборных, в чаду ядовитых паров химикатов, под жвачку голубых оскалов стали, табакокрошильных машин и сортировок, у тиглей и реторт рождается социальная болезнь.
У печатников, табачников, химиков — болезнь легких, литейщиков — рак, у котельщиков, паровозников, судоремонтных — глухота, у шахтеров, кожевников, нефтяников — ревматизм и подагра, у грузчиков — сердце и т. д., и т. д., и т. д...
Тяжелое наследие прошлых времен.
Еще не избавились от него. Еще остро чувствуется его проклятая рука.
И еще.
Гражданская война... На штыках, в штабах, в окопах, в белой контрразведке подменили наши крепкие, железные нервы больными и измочаленными. Все это износило, израсходовало и рабочего и крестьянина.
Октябрьская революция облегчила труд, поставила рабочего в лучшие производственные и бытовые условия.
Конечно, эти условия до идеала еще далеки, они первичны и элементарны, но важно то, что уже сделаны шаги к нормированию здорового максимума использования рабочей силы.
У советского правительства широчайшие перспективы будущих возможностей в области постановки народного здравоохранения. Но сейчас мы бедны, мы нищенски бедны и потому вынуждены ограничивать себя, сжимать и экономить.
Мы знаем, что больше того, что можно дать — дать нельзя.
То, что уже есть, разумеется, ничтожно в сравнении с будущими нашими планами, когда они станут реальной действительностью, но в параллелях с недавним прошлым и это «ничтожное» колоссально, значительно и не может быть не поставлено в заслугу советской власти, как одно из ее достижений.
Рабочая медицина с густой сетью диспансеров, больниц, клиник, анатомических покоев, санаториев, курортов, профессиональные организации со своими бесчисленными, прекрасно оборудованными домами отдыха делают большое дело — дело человеческого ремонта.
Что разрушалось капиталистическим строем, то бережно сохраняется советской властью.
***
В ремонт
В белолаковых иодоформенных коридорах диспансеров, в рабмедовских, госстраховских, курортных комиссиях всякий день огромные очереди явившихся сюда починиться, подлечиться, положить заплату на преждевременно изношенный организм.
Вон тот, что у окна, — землистый, сутулый, с длинными обезьяньими руками. Он — литейщик. Сорок восемь лет не покидал своего литейного цеха, сросся, сжился с ним.
Он вам поведает историю, каких сотня тысяч.
— Сделалось у меня что-то с желудком, не разберу. Вырвет и вырвет.
Завкомец один, хороший парень, говорит: «иди в поликлинику, дядя. Все равно табеля не приму». Заставил.
Прямо силком заставил. Пошел. А там в изумление... » Да как же вы еще живой!» — это доктора.
Литейщик смущённо улыбнулся и расправил длинные руки.
— Живой, говорю. Вот и все. Прислали, говорю. Завком. А самого смех разбирает, — на живость удивляются. «Да ведь у вас в желудке полное отсутствие»... Сгоряча не разобрал, какое это у меня в желудке отсутствие. По-своему как-то сказали. Потом в университетскую клинику ходил. Студентам, как редкость, меня показывали.
Улыбался белогубой улыбкой.
— Откуда же это у вас?
Говорят, газу наглотался. Может, действительно. С двенадцати лет в литейной. На хозяина работал. Хозяин, как хозяин: стервец. Выжимала. Не литейная, а конура собачья была, дыхнуть негде. И, конечно, по 12 часов в сутки. Сами знаете, какой закон для рабочего тогда был.
Махнул безнадежно рукой.
— А то, бывало, круглую ночь литье, если заказ спешный. На-ходу так и спишь. Ну и отравился. Давно бы сдох, да спасибо, лечат. В прошлом году на курорте был, в этом тоже отправляют.
Вот сероглазый, желтолицый печатник. Этот еще молод. Грудь — доска.
Через сатин видны рыжие треугольники лопаток и крутые дуги ключиц. Сидит, покашливает. Привычно так. Платком с голубыми горошинами утирается. В коже —глубокие свинцовые морщины. В порах — та же ядовитая серая пыль. ТБЦ — туберкулез — тяжкая, чуть ли не самая распространенная социальная болезнь. Бич типографий, химических заводов, табачных фабрик. Колоссальный процент заболеваемости, как результат свирепой, злостной эксплуатации хозяев.
И еще:
Последними сравнительными таблицами резко подчеркивается, что болезни центральных и периферических нервных систем заняли первое место. До двадцати пяти процентов посещающих клиники в среднем нервнобольные.
Это — итоги гражданских войн.
За революцию заплачено дорого.
Это верно.
Но советская власть умеет ценить тех, кому она обязана своими победами.
Это тоже верно.
А потому:
Даешь советское солнце!
***
Пролетарское сито
Весна за фабричными окнами в голубиной вышине, весна в улыбке молоденькой ткачихи, в огневой блузке, весна на ослепительном кончике стремительной иглы.
Весна!
Рыжее, озорное солнце сучит золотую нить в задымленных чумазых цехах, неожиданно веселыми зайчиками пляшет в чанах на мокнущих воловьих кожах, в резервуарах и котлах, где томятся химикаты. Если упрячется солнце, если нахмурится и набухнет случайно небо, — тогда спроси любого завкомца, и он тебе скажет, вскинув при этом изумленно брови:
— Позволь, как же не весна, товарищ?! Сам видишь: от физкультурников отбоя нет. Прямо на голову сели. Мячи, теннис, команды...
Весна, — значит, близок отдых, значит близок день, когда сбросится на недели промасленая, цеховая спецодежда, когда в санаторной парусине можно будет бродить в неуклюжем безделье или саженками мерять прохладную воду, или валяться в гамаке, смотреть в небо и глотать, глотать без устали кислород. Набираться, наливаться свежей бодрой, мускульной силой.
Ведь 1925—26 производственный год во всесоюзном масштабе должен дать 93% программы довоенного времени. Еще не совсем налажен транспорт, еще не идеально работает связь, много-много производственных дыр, которые нужно залатать, закрепить расхлябанные шайбы, подтянуть и упрочить болтающиеся шатуны.
Для этого нужны обновленные, восстановленные силы рабочего.
Рабмедовские комиссии — пролетарское сито. Сквозь него не проскочит спец, «милостью нэпа», здесь не получит визу и путевку в рабочий санаторий перепудренная, напомаженная текстильтрестовская барышня.
В комиссию введены представители профессиональных органов. Глаз их зорок. Наметан. Вопросы остры и прямолинейны. Нервность и недомогание, на которые обыкновенно ссылаются, не являются в большинстве случаев, результатом повышения производительности труда или участия на боевых фронтах 18-19 годов.
Вот вам примерный рабмедовский диалог:
— Чем страдаете?
— Ах, доктор, я так больна. Ужасно. У меня по утрам мигрень и... раздражает всякая мелочь. Всякое малейшее волнение вызывает истерику.
— Разденьтесь.
Барышня быстро и привычно сбрасывает с себя кружевную блузку.
Видно, ей часто приходилось то же самое проделывать в диспансерах, демонстрируя недомогание перед врачами. Выстукивают, проверяют нервную систему.
— Истерия, — ставит диагноз врачебный опыт.
Следовали вопросы представителя профоргана, с какого времени являетесь членом профсоюза, что делали до революции, что делали до поступления на советскую службу, во время революции. Ответы были примерно такие:
— В профсоюзе с 1923 года.
— До революции ни чем не занималась. Во время революции работала дома.
— Что ж вы работали?
— Музыкой занималась.
— Почему же теперь не занимаетесь музыкой?
Согласовавши свое мнение с мнением врачей, представитель профоргана ставил «диагноз» комиссии:
«В курортном лечении отказать».
Вот другой рабмедовский диалог:
— На что жалуетесь?
Перед комиссией — больное, изможденное лицо еще молодой женщины, но уже у рта наметились морщины и кожа потускнела и выцвела. Под глазами треугольники обозначены нездоровым графитом.
— Нездорова. В средине рабочего дня приходится превозмогать себя, чтобы не свалиться.
Следует медицинский осмотр. Диагноз: острое малокровие, анестезии, истерия. На вопросы представителя профсоюза следует долгий перечень:
— Работаю на телеграфе 14 лет.
Членом профсоюза состою со дня Октябрьской революции. Обслуживала южный фронт. Перегружена, профессиональной и общественной работой. Делегатка женотдела
И т. д. и т. д.
Эта попадает на курорт, она его заслужила.
***
Октябрем
Не так далеки года, когда рабочие от станка, нынешний крестьянин-выдвиженец, активист и даже случайно заблудившейся мыслью не смели подумать о поездке на курорт, на побережье Черноморья, к Нарзану, на серные, углекислые ванны.
Да могли ли они думать?!.
Все заботы, весь труд, всю энергию и рабочий и крестьянин вкладывали в нищенский кусок хлеба, и дальше этого куска хлеба благополучие того и другого не шло.
Если на битюга положить пятьдесят пудов, он повезет, если взвалить семьдесят, он надорвет свои силы, сдаст и скоро «сядет» на ноги. Заводчику и фабриканту не было никакого дела до того, что на «битюга» он положил все семьдесят пудов, он его заставляет везти еще эту нагрузку в гору, и мало того — еще подгоняет палкой. Заводчику и фабриканту в высокой степени было безразлично, если этот «битюг», не дотащив до гребня горы, выбьется из сил и «сядет» на ноги. Пускай его выбросят за ворота проходной, как использованный и уже ненужный балласт. Табель передадут другому «битюгу», который станет на смену первому и потащит лямку; если и второй износится, на его место отыщется третий, четвёртый и т. д. «Работодатели» приглядывались к сегодняшним рукам, насколько они сильны и ценны, а что с этими руками будет через год, ему было «наплевательно», потому что был дешёвый рынок на эти рабочие руки, и в них «работодатель» недостатка никогда не чувствовалось.
Если прежде в многочисленных приуготовленных Кисловодсках, Сухумах, Семеизах, Гурзуфах с жиру бесилась буржуазия и «квалифицированные» титулованные особы, если прежде каждый атом воздуха этих чудесных, врачующих мест был насыщен «флиртококами», развратом и утонченным обжорством французской кухни патрициев от капитала, — теперь здесь занял доминирующее положение рабочий и крестьянин-передовик.
На курорты всего Союза ССР едет хозяин страны. Ему предоставлены удобные курсовые вагоны в поездах, ему отданы первые очереди, он занимает лучшие места в санаториях, оборудованных по последнему слову медицины, комфортабельных и дающих покой.
***
Тяга весенняя
Уже не первая партия курортных отправилась к южному отдохновенному солнцу, к лазоревым берегам.
Каждый вокзал гудит веселым, пчелиным гудом. Как в половодье. Бодро. Не встретишь пресыщенных, обрюзгших лиц с саквояжами, чемоданами, собственным постельным бельем в пуховых английских пледах.
На этих — ситцевые, сатиновые косоворотки, с растегнутым воротом, «душой наружу» или брезентовый дорожный халат, на голове — строченная шляпчонка, на босых ногах — сандалии. У этих нет блестящих нессесеров, пульверизаторов для дезинфекции, флаконов с сосновой водой, Цейса на брюхе и жирных консервов на носу.
Посмотрите вон на того, что за столом под вокзальным канделябром, — фанерщик. За спиной — красноармейский вещевой мешок, в мешке уместились все саквояжи и чемоданы, там полосатые трусики, две смены белья, пара полотенец, полдюжина носовых платков, носки, шахматы, «Краткий курс политграмоты» на два дня сухой «жратвы». Вот и все.
Вместо массивного Цейса, на тесемке наивный облезший театральный бинокль. Через него можно еще глядеть с галерки на раскрашенных актеров, но ничего не разглядишь с палубы рейсового Госчаповского парохода на Чатыр-Даге, или на высоком Кавказском берегу
Ничего! Хоть с театральным биноклем, но с биноклем. Лучше что-нибудь, чем ничего.
Перед ним — карта Европейской России. Лицо сосредоточено. Сдвинуты брови. Палец несмело двигается от кружка к кружку по нанесенным железнодорожным узлам, с зеленого поля РСФСеровской равнины проваливется в голубые черноморские глубины.
Рядом вырастает текстильщик. За спиной такой же мешок на помочах.
Фляжка, в руках вишневая кривенькая тросточка. На голове — широкополая шляпа из шленской шерсти. Смеется.
Кивает на карту.
— Уже поехал... на пальце верхом.
Смеются оба.
— Путешествую.
— Далеко?
— В Горячеводск. Ноги лечить. На источники.
— Рабмедовский.
— Ну, а какже?
Текстильщик смущенно скребет подбородок. Промазал. Разве и так не видать, что рабмедовский, свой.
Смеется и как бы в оправдание поправляется.
— Это я так. К слову. Сам знаешь, рыбак рыбака... А я в этот год в Евпаторию. Печенка с камнем, проклятая, заела.
Потом подсаживается и говорит горячо:
— Если есть у тебя какие ни то денжишки, — так, чуть-чуть, махни, братишка, на Военно-Грузинскую. Замечательная дорога. Тут тебе камень. Терек. Колесом на вершок ошибься. костей не соберешь.
— Да чего на той дороге делать?
— Фу, чудак ты. Съезди на перевал да обратно. Ничего не делать. Посмотри, я когда Тифлис брал, так с братвой до самого Кавказского хребта доехал. Замечательной красоты места: с той стороны — на Владикавказ. Москва река, Клязьма, — это что, а та, как сумасшедшая рвет.
Сам увидишь. А горы — эх, мать честная. Настоящие!
Над картой склонились теперь две головы и два пальца разом бултыхнулись в Черное море. Всплыли. Потыкались робко в восточный берег.
С необычайной легкостью забрались на снеговой хребет от Эльбруса к Казбеку и потянулись к кружочку, над которым стояло «Владикавказ».
Для этих — каждый шаг неизведан и неискушен, для них каждый градус географической карты полон чудесного, любопытного, очаровательнаго, как для мальчугана каждая новая страница Майн-Рида, Жюля-Верна или Уэльса.
***
Даешь солнце!
Если вы пользуетесь солнцем без всякого на то разрешения, в этом случае вам можно дать честное слово, что вас никогда не обругают, не заклеймят и не срежут телефонной трубки вашего радиоприемника за то, что вы преобразитесь в нового, безобидного, в сущности, зайца — плането-зайца.
Для того, чтобы пользоваться солнцем, не нужны литеры и визы курупра, совершенно излишни сотни, тысячи железнодорожных верст. Солнечные ванны — всюду, на крыше вашего дома, на балконе, во дворе, в саду, за городом, на берегу реки.
После приема солнечной ванны легкое обтирание мокрым полотенцем, часовой или получасовой отдых, — и вы к концу лета почувствуете, как окрепнет ваше дряблое, обмякшее тело, как подтянутся развинченные нервы.
Солнце — лучший врач и чародей.
В Ессентуках, в Сочи, в Ялте, в Анапе, в горах или на берегу моря, на камнях или на песке с утра и до обеда под солнцем крепнет, омолаживается человеческий организм.
Уезжают белобрысые, блондинистые северяне на юг белотелыми, к концу лета возвращаются шоколадными индусами-крепышами, с седым выгоревшим волосом. Спал излишний жирок. Туже мускулатура. Прекрасный сон. Лошадиный аппетит. Повышена работоспособность.
Без микстур, без патентованных пилюль, капсюлей, порошков, без всякой лекарственной дряни получаешь здоровье. И потому у физкультурника и у курсового единый орущий на всех перекрестках Союза лозунг:
Даешь солнце!
На пляже — горы чумазых тел. На пароходах, в приморских местечках, в городах-курортах солнце вытесняет одежду, тугие воротники, удушливую тяжелую обувь. Курсовой и отдыхающий остается в одних трусиках. Таким он на пляже, таким он на палубе парохода, таким он на улице города, в столовой санатория и даже в киношке. Курсовой дышит всем телом. Он впитывает солнце каждой порой здоровой кожи и не теряет ни одного часа, — он лечится.
И многие оставшиеся в городах, в этих раскаленных мешках из камня, бетона и железа, задыхаясь от зноя, пыли и удушья, исходя десятым потом, с большим успехом могли бы создать свой курорт на дому и провести тот же курс лечения, с тем же успехом, как и на далеком, всамоделешном курорте.
Результат будет одинаков.
Нужно только немного желания, чтобы присоединиться к физкультурникам, к их боевому лозунгу:
— Даешь солнце!
