Московские очерки
Текст: Евгений Габрилович
Фото: (?)
Публикуется по журналу «30 дней», № 1 за 1932 год. МИРА коллекция
***
Я не могу написать ни истории, ни эпопеи. Моя задача проще. Я современник Москвы 1931 года. Я хочу описать её так, как я её видел. Мои заметки обрывочны и неполны.
***
Каланчёвка сияет по вечерам. Прожектора установлены почти на всех ее зданиях. Казанский вокзал в огненном транспаранте. Все то, что должно предохранить пассажира от суеты, все то, что должно сказать дачнику: «здесь дачный поезд», а человеку, едущему в Казань: «здесь касса, здесь багаж, здесь буфет» — все это светит, озаряет, блестит. А ведь недавно еще стоял этот вокзал пустой как дыра без башни, без шпиля. Ямы и бугры окружали его со всех сторон. Люди с зелеными разрешениями ВЦИК на проезд по железной дороге прощались, дойдя до этих бугров с женами. Мешочники тянули сквозь эти ямы картофель и капусту.
Теперь Казанский блестит, как флаг.
Заново окрашен Октябрьский: желто-серый фасад, красные колонны. Один лишь Северный сохранил дореволюционную окраску. Огромная декадентская земляника висит здесь над электрическим поездом, символические цветы горят над автоматической вагонеткой, везущей багаж.
Каланчёвская площадь перепланирована и перемощена. Здесь начинаются светофоры и асфальт новой Москвы.
Шесть пар трамвайных рельс рвут площадь на прямоугольники. Двадцать трамвайных номеров летят здесь, грохоча и звеня.
Здесь пройдет московский метрополитен. Уже начались работы по его прокладке. До начала основных работ проводится опытная стометровая линия.
Грунт Москвы разнообразен, течение подпочвенных вод мало изучено. Опыта подземного строительства в Москве нет. Стометровая прокладка должна послужить школой для московских инженеров. Она должна решить вопрос о том, каким методом строить метро, какую облицовку дать внутренним стенам. Она установит систему изоляций, вентиляции. Она укажет механизацию работ.
***
Автобус Nº 6 идет из Сокольников. Он пересекает Каланчёвскую площадь, проезжает под виадуком, бежит в город, к Красным воротам. Последуем вслед за ним.
Красные ворота. Их нет. Они начали собой ту расчистку Москвы, от каменных и дощатых комодов, которая повлекла падение Охотного ряда, падение Сухаревских ларьков, падение Иверской часовни, сиявшей медными звездами и жестяным небом.
Красных ворот нет. На месте их один из тех широких пролетов, которые появляются сейчас в разных точках города на месте домов, ларьков и церквей, сидевших на площадях, впившихся в проезды. Эта ширина, этот простор, эти проезды, явившиеся внезапно среди кривых, куцых палисадов, среди московской планировки впригоршню, врассыпную, поражают не только приезжего, но и москвича.
Нет Охотного. На месте его возводится гостиница в тысячу номеров — самая большая на европейском континенте.
Нет Иверских ворот. Огромный пробой открывает прямой путь с Тверской на Красную площадь, где Минин и Пожарский, перенесенные в конец площади, держат щит и блестят ляжками у самого Василия Блаженного.
Нет деревянных Сухаревских лабазов и подвалов. Тысячи крыс бежали из древних своих нор, когда срывали эти московские закрома. Теперь здесь сквер, асфальт, дети, роющие рвы и туннели в песочных желтых холмах.
Мясницкая. Здесь сразу видишь все то, что отличает новую Москву от пыльного и тряского ее прообраза. Асфальт. История нового замощения Москвы, бодрая и мощная история.
Смерть булыжнику! Его сбрасывали с улиц с быстротой одной ночи. Днем уже работали экскаваторы. Окруженные толпой, они перетирали камень и цемент огромными жерновами. Тяжелая каменная каша валилась из их длинных, как хобот, совков. Она застывала равными рядами. Туда, где вчера еще грохотали ломовики, падал рыхлый, как снег, асфальт. И чугунные «Буфалло» — два непомерно разросшихся колеса — катали, мяли, хлопали и гладили этот асфальт.
Асфальт прибывал с каждым часом, работали ударники Городостроя. Это была молниеносная, наглядная, как диаграмма, победа социалистического труда над грязью и над азиатчиной, прославившими старую Москву, столь же и так же во всеуслышание, как собаки прославили Стамбул.
Эту победу можно было наблюдать из окон трамваев, из окон домов, с тротуара. И люди толпились у окон и на тротуарах.
Вслед за асфальтом на улице появился дворник со шваброй. Это была сенсация. Человек, моющий улицу! Этому не верили, это хотели увидеть. Ротозеи бежали за шваброй, как за пожарной командой. Затем все вошло в обычай. И даже зевака проходит теперь, не оглядываясь, мимо людей, обливающих мостовую водой, трущих асфальт метлой и щеткой.
Тысячи антенн висят над Мясницкой — это самая радиофицированная улица Москвы.
В Москве 100000 приемников радиоточек. Кроме этих ста тысяч, 62000 точек принимают трансляцию по проводам. Но прием одного лишь звучания уходит в прошлое. Неподалеку от Мясницкой, на Никольской улице, в маленькой комнате сидит инженер Архангельский. Он погасил свет. Он смотрит на экран. Он видит на экране последний Берлинский кинобоевик.
Пляшет Грета Гарбо, страдает Эмиль Янингс.
Архангельский — конструктор первого советского телепередатчика и телеприемника. Сейчас начинается промышленное производство таких передатчиков и приемников. Телевидение стало сегодняшним днем. И гражданин, включивший в час ночи ламповый приемник в Мурманске, в Уфе, в Минске, в Севастополе, слышит стуки короткие и удлиненные. Это — ежедневная передача изображений со студии на Никольской.
***
Площадь Дзержинского.
Ее асфальтируют, покрывают брусчаткой, перепланируют. Фонтан исчез.
Трамваи идут, не по кругу, как раньше, а по режущей прямой. Воспрещено пешеходное движение по площади. Площадь свободна от ног. Ревут автомобили, трамвай летят по площади, как по загородному шоссе! Трамваи, автобусы, автомобили.
Автомобиль! Еще недавно казалось, что извозчик врос в Москву. Голова мечтателя, стихи поэта, миусский Уэллс, Жюль Верн с Большой Дмитровки не могли бы представить себе Москву без извозчика. Этот лошадеподобный человек в зипуне, в ямском полуцилиндре, в валенках торчал в Москве, как клеш.
Он божился, он торговался. Он пьянствовал. Он хлопал себя по ляжкам. Он кричал.
В Москве исчезают извозчики. Они исчезают быстро и решительно, исчезают на глазах, и если бы собрать их в кучу, то исчезновение это можно было бы наблюдать из окна, как исчезновение булыжника, как заливку улиц асфальтом.
Автомобиль заменяет лошадь. В течение одного года количество автомобилей в Москве возросло в три раза. Форды, Бюссинги, Бюики. Огромные трехтоннки с прицепными платформами и трехместные, похожие на пулю, машины.
В 1932 г. начнут поступать автомобили с Нижегородского гиганта. Заводы проводят подписку на машины.
Возводятся пятиэтажные гаражи. Строятся уличные автоколонки. Ширится автобусное движение. Автобусный парк пополняется автомобилями АМО. Действуют новые линии, линии-экспресс: автобус-экспресс идет 12 минут от Октябрьского до Балтийского вокзала.
К площади Дзержинского пройдут пригородные электропоезда. Это глубокий ввод поездных путей. Пути пойдут туннелями, насыпями, эстакадами. Поезда побегут над вывесками, над крышами, над дворами.
С площади Дзержинского начнется теплофикационная сеть Москвы. Исчезнут дымовые трубы. Исчезнут котлы парового отопления. Истопники вылезут, отряхиваясь, из своих нор. — Москва будет разбита на десять теплоэлектроцентралей. Каждая из десяти даст теплоэлектрорнергию во все дома своего района.
Площадь Свердлова. Отель «Метрополь». Автобусы «Интуриста». Островский в шубе с медным воротником.
Большой театр.
Недавно во время очередного спектакля в Большом театре на сцену вышел человек. Он встал у авансцены, между Германом и Лизой, на фоне золота, серебра и лазури, воздвигнутых художником Дмитриевым. Зажегся свет. Человек попросил всех присутствующих в зале рабочих поднять руку. Партер, ложи бенуара, бельэтаж подняли руки: в них сидели рабочие. Вспыхнул магний, и человек на авансцене щелкнул аппаратом. Это был репортер «Вечерней Москвы». Снимок хранится в редакции.
Социальная сущность Москвы сместилась на 90°. Рабочие имеют абонементы в оперу, в балет, в драму. Опыт репортера можно было продолжить.
Можно было бы пройти в университетскую аудиторию и попросить встать слушателей-рабочих. Встало бы 80% студентов. Можно было придти на пленум Моссовета. Здесь встало бы 90%.
Рабочий — администратор, рабочий-генерал, кузнец-ученик консерватории, слесарь-математик — вот невиданный еще в истории социальный знак новой Москвы.
***
Московский рабочий поселок! Турист, осматривающий только Кузнецкий Мост и только памятник Пушкина, ничего не поймет в Москве.
Самое интересное в Москве — это ее рабочие поселки. Я расскажу здесь хронологию одного из них. Это будет поспешная и быстрая хронология.
Огромное кладбище шуршит на холме. Кирпич и ямы окружают его. Аллеи кладбища посыпаны песком. Каменные ангелы стоят на коленях.
И погребальные попы, обутые в сапоги, одетые в фиолетовые рясы, кадят над дорожками, увенчанными требованиями. тишины, и над могилами, украшенными просьбами о покое.
Симонова слобода! Многие ли помнят ее в шестнадцатом году? Рыжие канавы среди деревянных домов. Керосиновые фонари, отделенные друг от друга сараями и заборами.
Уличное движение: разносчик, ломовой. Похоронные дроги — кропотливая подвижность Симонова кладбища — катафалк, мальчонка с иконой впереди, два-три извозчика за гробом. Пьяный солдат среди канав. Краткие как миг надписи на заборах.
Здесь была грязь. Здесь теряли галоши осенью и находили их весной.
Здесь были заводы. Они работали на оборону. Владельцы их богатели с гомерической поспешностью шестнадцатого года. Открывая заводы, они бе-тали по ростовщикам, одалживали деньги, играли в кафе Сму на биллиарде, дожидаясь судьбы, маклера, компаньона. Через три месяца они округлялись.
Через полгода они сосали птичье молоко.
Здесь, в 1916 году, среди канав и заборов, Рябушинский вознамерился строить автомобильный завод.
Станки шли из Америки. Они плутали по морям, валялись в портах; они удирали от немецких подводных лодок.
Это был известный всем путь русских станков шестнадцатого года: гольфштрем, норвежские фиорды, Белое море.
Станки прибыли на Симоновку в середине 17-го года, была революция. Рябушинский говорил на банкетах о костлявой руке голода. Единственный автомобиль, торжественно заложенный — как закладывали новое здание: с попами, с речами, с молебнами — так и остался незаконченным. Грянул Октябрь. Завод стал пуст и глух. Лопух да «курица» цвели на его дворе. Этот завод назывался АМО.
Мужчина лет сорока, одетый бедно пришел на завод в год его основания и попросил работу. Его приняли. Его звали Михайлов.
Он поселился в рабочем бараке.
У него была семья — жена, два сына, дочь. Он жил в углу с семьей, с комодом, с чайником, с лоскутным одеялом, отделенный от барака ситцевой занавеской. Квартира рабочего дореволюционных лет! Деревянная коробка, набитая людьми; дым керосинок. Песни о ямщиках и об Александровском централе, ребята, орущие в подвесных люльках, дети, играющие в помойных ямах. Вокруг — Симоновка. Грязь и тьма. Нет водопровода, нет электричества, нет трамвая-кровеносная система города обрывается где-то на Таганке. Нет бани, нет больницы.
Есть канавы, есть городовые, есть мастерские надгробных крестов, огромные и пухлые —
гигантский кладбищенский нарост, торгующий, режущий дерево, скоблящий камень.
Москва 18-го года. Рабочие идут на фронт. Нет угля, нет металлов. Зима.
Валенки, салазки. Печки влагоносные, как тучи.
АМО не работает. Часть рабочих на фронте, часть разбрелась по деревням.
Симоновка пуста. Идут бои за республику. Харьков, Екатеринодар, Царицын. 19-й год. Харьков, Курск, Орел. Мешочники. Сухаревские облавы на спекулянтов. Есенин, расписывающий стиками стены Страстного монастыря.
Это первая часть хронологической таблицы. Теперь я опишу вторую ее часть.
1 октября 1931 года открылся реконструированный АМО. Вот цифры этой реконструкции.
АМО обновлен на 80%. Два года тому назад каждый амовский рабочий выпускал в год на 4400 р. продукции.
Теперь годовая продукция рабочего — 19 500 р. Четырехцилиндровые амовские полуторатоннки стоили 7 тыс. р. Теперь шестицилиндровые автокары в 2½ тонны стоят 4500 р. Производственная мощность завода — 50 000 автомобилей в год. Главная тяжесть работы перенесена на машины. Новая кузница — самая мощная в Европе. Здесь молот в 12 000 фунтов. Рамный зал; здесь пресс в 1750 тонн. Литейные не имеют равных в мире. В механическом отделении 13 500 сложных станков. Каждый станок работает на индивидуальном моторе. Переплетающаяся система конвейеров — вот техническая база завода.
На главном конвейере сходятся все детали.
Бывший АМО, ныне завод им. Сталина-второй в мире автомобильный завод. Первое место занимает Форд.
Рабочий Михайлов живет в новом доме, в четырехкомнатной квартире: он, жена, дочь. Сын его-инженер. Второй сын — слесарь-ударник. Дочь работает в городе. Она —управделами треста. Жена Михайлова, ей 48 лет, — машинист компрессора. Михайлов —мастер кузнечного цеха, секционер Моссовета.
Где монастырь Симоновки? Нет монастыря. На том месте, где он шумел, возводится Дворец Культуры. Театральный зал, самый большой в Москве — 5 000 зрителей. Кинозал — полторы тысячи зрителей. В Симоновке — лучший в Москве бассейн. В Симоновке —механические прачечные.
Михайлов живет в отдельной квартире. Газ, ванны, радио. Заводская библиотека доставляет ему на дом книги.
Автомобиль заводского распределителя тащит ему каждый день молоко.
Михайлов — театрал. У него абонемент в Большом театре. Два раза в месяц едет он на площадь Свердлова.
Он входит в партер. Гром настраиваемого оркестра. Свист флейт, скрип скрипок. Михайлов садится в третий ряд. Гаснет свет. Капельмейстер в манишке взбирается на малиновое кресло.
Взмах руки. Колыхание занавеса.
Очерк о Михайлове кончен.
Я мог бы заменить в нем АМО другим заводом. Я мог бы описать вместо Симоновки Дангауэровку, Замоскворечье. Я мог бы выбрать не Михайлова, а Васильева, Степанова, Петрова. Ничто не изменилось бы. Тот же путь от канав к бассейнам, та же дорога от кустарной мастерской к крупнейшему индустриальному центру. Все то, что я описал здесь поспешно и мельком, есть история революционной московской индустрии, история московского рабочего поселка, история московского рабочего. Это — история «Динамо», «Серпа и молота», «Трехгорки». Да, это очерк великой схемы. Но без этого героического романа-схемы нельзя понять революционной истории, нельзя рассказать о новой Москве.
***
Охотный ряд впадает в площадь Свердлова. Этой осенью Охотный залили асфальтом. Залили в несколько дней. Работали днем и ночью.
Ночью светили прожектора, рычали экскаваторы, дымили асфальтовые чаны, скользили как пушки «Буфалло» — пейзаж сражения, сцены Аустерлица, Бородина. Затем, вдоль всего ряда — там, где продавались перины и пух, — посадили деревья. Москва должна быть зеленой. Деревья должны шуметь вдоль улиц. За осень в Москве посажено 145 000 деревьев и 425 000 кустов. Это много и мало.
В Москве скромные и бедные бульвары. Унылая планировка — квадраты и треугольники, обтянутые проволокой, посыпанные травой. Деревья! Кто не знает этих деревьев? Кто не сидел под ними, иные мимоходом, другие подолгу, глядя на прохожих, щурясь на Пушкина и Достоевского, жмурясь на льды и на пароходы арктической панорамы Гомэц.
Они скромны, эти деревья: ясень, липа. Все те же деревья, на которых еще гимназисты 19-го века выскоблили имена девиц, ныне давно уже умерших от старости.
Бульвары должны быть насажены заново. Под Москвой открывается ботанический сад в 500 га. Он призван стать резервуаром московского озеленения. Он будет делать кедры, платаны, тисс и граб, делать их так, чтобы они могли расти в Ленинской слободке и на Гоголевском бульваре: прививки, аклиматизация, выработка холодоустойчивых пород. Здесь будут работать художники-садоводы. Они должны найти новый стиль зеленого декорирования социалистической столицы. Стиль наших парков и бульваров, стиль, приползший к нам от Людовика XV, стиль — современник людям Дюбари, однокашник атласных штанов и кринолинов должен быть смят и выброшен.
***
Вечером Москва сияет.
Тот, кто видел ее еще летом, остановится в изумлении перед прожекторами и лампионами, которые светят здесь до утра. На улице можно шить, читать, рассматривать клинопись.
Сияет белый огонь, слышно жужжание, видны огромные тени. Это — автогенная сварка путей. Красный сигнальный огонь, прожекторы — это заливка асфальта. Грохот молотков — укладка брусчатки.
Стук копыт, звон аварийных трамваев, серые милиционеры на площадях, ночные сторожа в огромных шубах.
Три часа ночи.
Затем начинается рассвет.
